Исландские саги. Ирландский эпос
Шрифт:
— Собирайтесь скорее в путь. Если вы не уйдете этой ночью, то завтра же будете убиты.
Они ушли ночью и удалились на один из островов среди моря. Дошла об этом весть до Улада.
— Горестно будет, о Конхобар, — сказали улады, — если сыновья Уснеха погибнут во вражеской стране из-за одной дурной женщины. Прояви к ним милость: пусть лучше вернутся они в свою землю, чем погибнут от руки врагов.
— Пусть приходят они на мою милость, — отвечал Конхобар. — Мы вышлем заложников навстречу им.
Сыновьям Уснеха сообщили об этом решении.
— Мы рады этому, — сказали они, — и вернемся охотно. Пусть дадут нам в заложники Фергуса [349] , Дубтаха и Кормака, сына Конхобарова.
Эти трое вышли навстречу сыновьям Уснеха и, когда те сошли на берег, взялись с ними за руки.
Жители того места, по наущению Конхобара, стали звать Фергуса на попойку. Он пошел к ним вместе с Дубтахом и Кормаком. Но сыновья Уснеха отказались от приглашения, сказав, что они не примут никакой пищи в Ирландии [350] , прежде чем вкусят пищу за столом Конхобара. И потому, оставив там своих заложников, они пошли в Эмайн-Маху, куда их проводил, до самой лужайки замка, Фиаха, сын Фергуса.
349
Фергус — один из знатнейших уладов, бывший их королем до тех пор, пока Конхобар хитростью не заставил его уступить себе трон.
350
…они не примут никакой пищи в Ирландии… — Это должно было дать им моральную гарантию безопасности («закон гостеприимства»).
Случилось, что как раз в это время прибыл в Эмайн-Маху Эоган, сын Дуртахта, король Ферманага, чтобы заключить мир с Конхобаром, с которым он долгое время перед тем вел войну. Ему-то и поручил Конхобар взять несколько его воинов и убить сыновей Уснеха, прежде чем те успеют дойти до него.
Сыновья Уснеха были на лужайке, а недалеко от них женщины сидели на валу, окружавшем двор замка. Эоган вышел с воинами на лужайку и приветствовал Найси ударом своего мощного копья, раздробившим ему хребет. Сын Фергуса, стоявший неподалеку, успел обхватить Найси сзади руками, прикрыв его собой, и копье пронзило Найси, пройдя сквозь тело сына Фергуса. Затем были перебиты все пришельцы, бывшие на лужайке, и ни один из них не уцелел, но каждый пал либо от острия копья, либо от лезвия меча. Дейрдре же отвели к Конхобару со связанными за спиной руками.
Как только Фергус, Дубтах и Кормак, бывшие поручителями за убитых, узнали о случившемся, они поспешили в Эмайн; и там они совершили великие дела: Дубтах убил своим копьем Мане, сына Конхобарова, и Фиахну, сына Федельм, дочери Конхобара; Фергус же — Трайгтрена, сына Трайглетана, а также брата его. Великий гнев овладел Конхобаром, и в тот же день произошла битва, в которой пало триста уладов от руки мстителей. Затем Дубтах перебил уладских девушек, а Фергус под утро поджег Эмайн-Маху.
После этого Фергус и Дубтах ушли в Коннахт к Айлилю и Медб [351] , зная, что их там с радостью примут. Три тысячи воинов ушли вместе с ними. Они сохранили великую вражду к уладам, и в течение шестнадцати лет Улад не мог избавиться от стона и трепета: каждую ночь наполнялся он стоном и трепетом от их набегов [352] .
351
Айлиль и Медб — непримиримые враги уладов (см. «Бой Кухулина с Фердиадом»).
352
…стоном и трепетом от их набегов. — Картину этиx набегов содержит, между прочим, «Повесть о кабане Мак-Дато».
Дейрдре прожила год у Конхобара, и за все это время ни разу не шевельнула она губами для улыбки, ни разу не посла и не поспала вдоволь, ни разу не подняла головы своей от колен. Когда приводили к ней музыкантов, она говорила:
— Прекрасной вам кажется рать стальная, Что возвращается в Эмайн с похода, Но более гордой вступали поступью В свой дом три геройских сына Уснеха. Приносил мой Найси мне мед лесной, Умывала я милого у очага, Тащил нам Ардан оленя иль вепря, На гордой спине нес Андле хворост. Сладким вам кажется мед отменный, Что в доме воителя, сына Несс [353] , вкушаем мы, — У меня же часто — прошло то время! — Бывали яства более вкусные. Когда гордый Найси костер готовил, На котором в лесу я жарила дичь, Слаще меда была мне пища, Что на охоте добывал сын Уснеха. Сладостной вам кажется музыка, Что играют на свирелях и трубах здесь, — Много сладостней были песни мне Упоительные сынов Уснеха. Плеск волны был слышен в голосе Найси. Этот голос хотелось слушать вечно; Был прекрасен средний голос Ардана, Подпевал высоким голосом Андле. Ушел в могилу мой Найси милый. Горьких нашел он поручителей! Увы мне! Не я ль была злым ядом Напитка, от которого погиб он? Мил мне был Бертан, страна скалистая, Милы те люди, хоть и бездомные. Горе мне, горе! Больше не встану я, Чтоб встретить на пороге сына Уснеха! Мил мне был дух его, прямой и твердый. Мил мне был юноша, прекрасный, скромный. После блужданья в лесной чаще Сладок был отдых с ним под утро! Мил мне был взор его голубой, Для женщин желанный, для недругов грозный. Когда возвращался домой он из леса, Мил мне был голос его, слышный сквозь чащу. Нынче не сплю я долгие ночи, Не крашу больше ногтей в пурпур, Дни мои радости больше не знают, Ибо нет со мной больше сыновей Уснеха. Нет мне больше никакой радости В людских собраньях в высокой Эмайн, Не мило мне убранство прекрасного дома, Нет мне отдыха, нет покоя!353
…сына Несс… — Конхобар зовется не по имени отца, а по имени матери своей Несс (след матриархата).
Когда Конхобар пытался ее утешить, она отвечала ему:
— О Конхобар, чего ты хочешь? Ты уготовал мне тоску и стоны. Пока жива я на этом свете. Не будет великой моя любовь к тебе. То, что под небом самым милым мне было, Что я больше всего любила в мире, Ты у меня отнял — жестокое дело! Больше не увижу его на свете. О, горе мне, горе! Краса погибла, Что являл мне лик сына Уснеха! Черный камень лежит над белым телом, Которого никто одолеть не мог! Красны были губы, пурпурны щеки, Черны его брови цвета жучка. Были зубы его — как жемчужины, Цветом подобные снегу белому. Памятен мне дивный наряд его. Выделявший его средь бойцов шотландских! Прекрасный кафтан, окрашенный в пурпур, Кайма на нем — красного золота. Рубашка на нем — дорогого шелка, В ней было вшито сто ценных камней. Пятьдесят унций самой светлой бронзы Блестящей пошло на ее украшенье. Меч в руке его — с золотой рукоятью, Два копья у него, острых и грозных, Борты щита — из желтого золота, Шишка на нем — серебряная. На гибель обрек нас Фергус прекрасный, Убедив вернуться в родную землю. Свою честь он продал за пиво хмельное, Потускнела слава былых дел его. Если б вместе собрать в открытом поле Всех бойцов Конхобара, воинов Улада, — Я бы всех отдала их, без изъятья, За лицо Найси, сына Уснеха. Не разрывай же вновь мне сердце, Уже близка к могиле я. Тоска сильней, чем волны моря, Знай это, о Конхобар!— Кто всех ненавистней тебе из тех, кого ты видишь? — спросил ее Конхобар.
— Поистине ты сам и еще Эоган, сын Дуртахта.
— В таком случае ты проживешь год в доме Эогана, — сказал Конхобар.
И он отдал ее во власть Эогана.
На другой день Эоган выехал с нею на празднество в Эмайн-Махе. Она сидела на колеснице позади него. Но она дала клятву, что у нее не будет на земле двух мужей одновременно.
— Добро тебе, Дейрдре! — крикнул Конхобар, увидев ее. — Ты поводишь глазами меж нами двумя, мной и Эоганом, как овечка меж двух баранов!
В это время колесница проезжала мимо большой скалы. Дейрдре бросилась на нее с колесницы и ударилась о скалу головой. Разбилась голова ее, и она умерла на месте.
Недуг уладов
Один богатый улад жил в горах, в пустынной местности. Крунху, сын Агномана, звали его. Богатство его сильно возросло, и много сыновей было у него. Но жена, мать его детей, умерла. Долгое время он жил, не имея жены.
Однажды, когда он лежал в своем доме, он увидел, как вошла прекрасная юная женщина; дивно хороши были облик, одежда и движения ее. Маха [354] было имя женщины, как говорят люди знающие. Она села на скамью у очага и развела огонь. До самого конца дня оставалась она в доме, никому не говоря ни единого слова. Она достала квашню и решето и стала готовить и прибирать все в доме. Когда наступили сумерки, они, никого не спрашивая, взяла ведро и выдоила коров. Войдя опять в дом, она повернулась [355] вправо, прошла на кухню, распорядилась по хозяйству и затем села на скамью возле Крунху.
354
Маха — имя древней богини войны, превращенной затем в силу.
355
… они повернулась вправо… — Поворот вправо предвещал, по кельтским верованиям, счастье, влево — несчастье.
Когда все ушли спать, она осталась у очага и потом притушила огонь. Затем она повернулась вправо, подошла к Крунху, легла под его плащ и обняла его рукой. Так и зажили они вместе, и она зачала от него. Теперь еще больше возросло его богатство; для нее же было радостью, что он здоров и хорошо обряжен.
В те времена у уладов было в обычае устраивать частые собрания воинов и празднества. На одно из таких празднеств стеклись все улады [356] , мужчины и женщины, кто только мог.
356
На одно из таких празднеств стеклись все улады… — Подробное описание такого празднества см. в начале саги «Болезнь Кухулина».
— Я тоже пойду на праздник, как все другие, — сказал Крунху жене.
— Не ходи туда, — сказала она, — чтобы не подвергнуться искушению рассказать о нас. Знай, что нашей совместной жизни конец, если ты кому-нибудь расскажешь о ней.
— Я буду молчать на празднике, — отвечал Крунху.
Все улады собрались на праздник. Пришел и Крунху вместе с другими. Сборище блистало людьми, конями, одеждами. Были состязания в беге колесниц, в метании копий и выжимании тяжестей. К концу праздника в состязании приняла участие колесница короля, и его кони превзошли всех своим бегом. Тогда собрались все певцы, чтобы восславить короля и королеву, его филидов и друидов, слуг и воинов, а также все собрание.
— Никогда еще, — говорили они, — не видели мы коней, подобных белым коням короля. Поистине нет более быстрых коней по всей Ирландии!
— Моя жена бегает быстрее этих белых коней, — сказал Крунху.
— Схватить этого человека, — воскликнул король, — и не отпускать до тех пор, пока его жена не явится на состязание!
Его схватили, а король послал людей за женщиной. Она приветствовала посланцев и спросила, зачем они пришли.
— Мы посланы за тобой, — отвечали они, — чтобы ты выкупила своего господина, которого король велел схватить. Ибо он сказал, что ты бегаешь быстрее, чем белые кони короля.