Испанская партия
Шрифт:
Берия уже шел к дверям, когда Климент Ефремович окликнул его:
– Лаврентий Павлович, а скажи: кто это у тебя так постарался... ну, с Якиром?.. Ты не подумай, я в твои дела не лезу, просто хотелось бы отметить как-то...
Начальник ГУГБ круто развернулся и хмыкнул, ехидно блеснув стеклышками пенсне:
– А это не мои, товарищ нарком. Это его свои же. Побоялись, что пока они - в Испании, он тут сам все провернет...
Ворошилову вспомнилось, что он думал об этом, но так и не смог в это поверить. А Берия продолжил с неожиданной злостью:
– Эс чатлахэби твитом эртманэдс чамэн! Виртхэби квэврши...
– И увидев удивленные глаза Климента Ефремовича, перевел с грузинского, - Эти негодяи сами друг друга едят! Крысы в квеври (квеври - закопанный в землю большой кувшин для вина).
Его красивое умное лицо вдруг исказила злобная гримаса:
– Не верят друг дружке ни грош, а туда же - заговоры составляют. А у нас всех своих товарищей топят, лишь бы самим выжить. Ненавижу!..
Полицейский Стурре Йохансон стоял на своем обычном месте, почти в самой середине Вэстерлонггатан - Западной улицы. Раннее весеннее утро уже окрасило нежным розовым светом мостовую, кирпичные заборы, дома, кафе, магазинчики. Даже зеленый шпиль Тускачюркан - Немецкой церкви - и тот приобрел какой-то розоватый оттенок. Все вокруг дышало покоем...
В этот субботний день добропорядочные горожане не спешили просыпаться. Да район здесь не тот, где привыкли рано вставать. Правда уж сновали молочницы, катили на велосипедах почтальоны, кое-где торопились на работу в кафе повара и официанты. Но все же Вэстерлонггатан оставалась тихой и чинной - такой, какой и положено ей быть в субботу утром...
Внезапно внимание Йохансона привлек какой-то непонятный шум, напоминающий отдаленный рокот прибоя. Что-то шумело на Западной улице: шумело упорно и настойчиво, точно мелкие камушки катились с горы и сталкивались друг с другом. И если это был действительно горный обвал, чудом случившийся в тихом и спокойном Стокгольме, то он определенно приближался к посту Стурре Йохансона. Маленькие камушки увлекали за собой камни побольше, те - еще побольше, и вот-вот на полицейского должны уже выкатываться крупные валуны. И они выкатились...
Йохансон вздрогнул, протер глаза. Нет, увиденное не исчезало. Не сон и не привидение. И тогда ему стало страшно. Очень страшно...
Прямо на него двигались люди. Это не были уличные хулиганы, которые нет-нет да и попадались на улицах портового горда. Это не были и демонстранты-забастовщики - суровые парни - докеры и грузчики. Это были... были...
Шли молодые и, видно, сильные мужчины. Впереди три человека постарше: в серых дорогих костюмах, серых шляпах, серых туфлях. Совершенно одинаковые. Может быть, лица у этих людей в сером и отличались друг от друга, но Стурри этого не видел. Три абсолютно одинаковых человека - это, конечно, удивительно, но еще, пожалуй, не страшно. Если бы они шли одни...
Следом за "серыми" двигалась целая колонна мужчин в коричневом. Коричневые шляпы, коричневые пиджаки, коричневые брюки, коричневые туфли. Йохансону даже показалось, что и лица у этих людей - коричневые. "Коричневые" шли колонной по четыре, и было видно, что они стараются идти не в ногу. Но если все стараются идти не в ногу, то получается, что идут они все равно - в ногу! По бокам колонны шагали отдельные "коричневые", которые должно быть следили за порядком в колонне. И все вместе они шли на Стурре...
Первым порывом полицейского было убежать. Убежать подальше и никогда не видеть этого кошмара. Но чувство долга взяло свое: полицейский Йохансон остался на месте. Он лишь отошел чуть в сторону, чтобы не оказаться затоптанным этой толпой. А в голове под форменным кепи билось только одно: "Кто это? Кто это такие?"
Когда колонна поравнялась со Стурри, тот не выдержал:
– Эй, ребята! Вы кто такие?
Ответа не последовало. Должно быть, они просто не расслышали голоса Йохансона, утонувшего в мерном грохоте шагов. Стурре сложил ладони рупором:
– Эй! Э-ге-гей! Вы кто такие! Откуда?!!
...Старшина Политов взглянул на Эпштейна:
– Чего ему надо? Переводи, давай.
– Товарищ старшина, - запротестовал Эпштейн.
– Я испанский и немецкий языки знаю, а это - шведский!
– Красноармеец Эпштейн! Опять умничаем?! Переводи, тебе говорят!
Михаил прислушался:
– Вроде спрашивает, куда мы идем, - произнес он неуверенно.
– Ну, так и отвечай, что, мол, едем в Испанию, бить фашистов!
Подумав, Эпштейн, искренне надеясь, что полицейский его не расслышит, крикнул по-немецки:
– В Испанию! Против фашистов!..
Полицейский видимо все же расслышал, потому что к изумлению десантников он сжал кулак и поднял его вверх. Республиканский салют получился несколько неуклюжим, но вполне понятным.
– Ну вот, а ты нам тут "шведский язык, шведский язык", - передразнил Михаила старшина.
– Все они понимают, молодцы!
И батальон пошагал по Стокгольму дальше, с целью ознакомиться с местными достопримечательностями и поесть в какой-нибудь недорогой, но достаточно вместительной столовой...
...В крике из толпы Стурри Йохансон разобрал только слова "Испания" и "Фашизм", но понял все. Теперь ему было ясно, кто перед ним. Это - нацисты! Устроили свое шествие в поддержку генерала Франко. Мерзавцы! Вырядились в любимый свой коричневый цвет и разгуливают тут, словно у себя дома, по Берлину. Только не выйдет! Здесь вам не Германия, здесь мирная нейтральная Швеция! И ваш номер тут не пройдет!..
От избытка чувств полицейский погрозил "коричневым" кулаком. Ишь, устроили тут. Сейчас порядочные люди проснутся, а они тут маршируют!..
...Салютующего полицейского заметили не только во взводе Домбровского. Кто бы мог подумать, что полицейский - слуга капиталистов, буржуев и всего эксплуататорского класса!
– поддержит правое дело испанских республиканцев! Без команды в воздух взметнулись сжатые кулаки. Радостно улыбаясь, командиры и красноармейцы салютовали безвестному шведскому патриоту, который и под полицейским мундиром сумел сберечь горячее пролетарское сердце!..