Испанские и португальские поэты - жертвы инквизиции
Шрифт:
Какова же была судьба матери и жены Антонио?
Инквизиторы не преминули заставить их присутствовать при казни сына и мужа. Обе они были приговорены к «тюремному заключению по усмотрению» (cancere a arbitio), т. е. на неопределенный срок, зависевший от прихоти судей. Мать сошла с ума и умерла через несколько месяцев после казни сына. Жена, по-видимому, тоже погибла в тюрьме.
Комедии Сильвы — «Жизнь великого Дон-Кихота и толстого Санчо Панса» [139] , «Критский лабиринт», «Амфитрион», «Войны Розмарина и Майорана», «Гибель Фаэтона» и другие — были собраны и напечатаны под заглавием «Португальский комический театр».
139
«Жизнь великого Дон Кихота...» — Эта комедия переведена на французский язык Фердинандом Дени (Denis) в одном из томов его «Chefs d’oeuvre du Th'e^atre Etranger» (Paris 1823).
Под угрозой инквизиционной цензуры, они появились анонимно. Имя автора было скрыто в акростихе, обращенном к читателю.
После казни Сильвы один португальский епископ досадовал, что эти произведения не сожжены вместе с их автором.
Свои комедии Антонио Жозэ да Сильва насмешливо посвятил благороднейшей госпоже Серебрине Деньжищевой (Pecunia Argentina), перед которой лебезили благочестивые и правоверные современники «еретического» поэта.
140
«Живой мертвец». — Этот трагический сонет поется Эсфузиоте, слугой-шутом, как признание в любви Тарамелле, болтливой служанке, в комедии Антонио Жозэ да Сильва «Критский лабиринт». Имя Эсфузиоте означает по-португальски: нагоняй, тренога, вспышка; а звукоподражательное имя Тарамелла — тараторка. Возможно, что автор хотел пародировать манерных поэтов, намеренно создав однообразие в чередовании слов — живой и мертвец, мертвец и живой, сталкивающихся в одном стихе и попеременно заканчивающих то четный, то нечетный стих. Они повторяются двадцать один раз, не считая слов жизнь и смерть, на протяжении четырнадцати строк сонета, который целиком построен на этих повторениях и чередованиях. Сильве приписывается подобное же намерение пародировать гонгористов в комедии «Войны Розмарина и Майорана». Но если даже сонет «Живой мертвец» является пародией, в наше время он звучит неожиданно. Намеренное однообразие не лишено прелести и силы. К тому же в симметрии повторений и чередований одних и тех же слов этот сонет представляется нам чрезвычайно выпуклым и скульптурным. Я еще увеличил количество слов живой и мертвец, назвав это стихотворение «Живой мертвец». Прекрасная монотонность этих стихов соответствует меланхолии музыки американских танцев «blues» в исполнении джаза. Эта серенада шута доходит до нас в протяжном возгласе и вздохе саксофона. Трагический тон «Живого мертвеца» соответствует судьбе казненного автора.
141
Комедия «Критский лабиринт» является вариацией на тему из греческой мифологии. По преданию, на острове Крит жестокий царь Минос велел архитектору Дедалу построить лабиринт и поместил в нем минотавра (чудовищного получеловека-полубыка). Афинский царь Эгей должен был ежегодно, в виде дани, отправлять Ми-носу отборных юношей и девушек, которых пожирал минотавр. Однажды среди этих жертв отправился царский сын Тезей. На Крите его полюбила дочь Миноса, Ариадна,и вручила ему путеводную нить, благодаря которой он не заблудился в лабиринте. Он убил минотавра и освободил Афины от тяжелой дани. Сильва усложняет этот миф. В то же время он не пользуется обычной развязкой истории любви Тезея и Ариадны: по мифу, Тезей покидает на берегу спящую Ариадну. Переведенный нами сонет «Лабиринт любви» поется Лидором, безнадежно влюбленным в Ариадну (см. прим. на стр. 218). Эти коридоры, колонны и статуи вызывают в нашем воображении развалины, манекены и окаменелые существа в живописи нашего современника художника Кирико.
142
Бык — минотавр.
143
«Амфитрион, или Юпитер и Алкмена». — От Плавта до Жироду драматурги пользовались историей военачальника Амфитриона, обманутого Юпитером, соблазнившим Алкмену, его добродетельную жену: бог принимает облик смертного, своего соперника, и Алкмена изменяет с ним мужу, будучи при этом уверена, что отдается Амфитриону. Хитрый Меркурий, посланник богов и покровитель торговли, играет важную роль в этом трагикомическом предприятии. Плавт в акте 1, сцене 1-й своего «Амфитриона» и Мольер, в акте 1, сцене 2-й своей пьесы того же названия, представляют Меркурия как двойника Двойника (Sosie), слуги Юпитерова соперника. Антонио Жозэ да Сильва, в акте I, сцене 3-й своей комедии, показывает Меркурия переодетым в Сарамаго, имя которого означает по-португальски «хрен». В этом шутовском диалоге Меркурий и Сарамаго перекидываются острыми словечками, неустанно играя ими. Некоторыми чертами этасцена напоминает нам «Замечательную историю человека, потерявшего свою тень», произведение немецкого романтика Шамиссо, появившееся после смерти Сильвы. Я назвал эту сцену: «Ни человек, ни тень».
При появлении Сарамаго выходит Меркурий под видом Сарамаго
Меркурий. Это — слуга Амфитриона! Надо помешать ему войти в дом. Эй, кто там?
Сарамаго. Кто? А вам какое дело? Я вхожу в мою дверь.
Меркурий. Дверь эта моя, и в нее никто не может войти, пока не скажет, кто он такой. Итак, либо пусть скажет, кто он такой, либо пусть убирается к черту. А не уберется, выброшу его в помойку.
Сарамаго. Нечего сказать, сеньор, учтивые, по-моему, помои! Спрашивать, чего я хочу в моем собственном доме!
Меркурий. В каком доме?
Сарамаго. Да в этом! Сверху донизу он мой, по милости моего хозяина, сеньора Амфитриона.
Меркурий. Какого Амфитриона? Того самого, который вернулся с войны?
Сарамаго. Да я и не знаю другого на этом свете.
Меркурий. Да разве он твой хозяин?
Сарамаго. Он самый, во плоти.
Меркурий. Э, да ты, кажется, бредишь!
Сарамаго. Верно, я всегда брежу, исполняя волю моего хозяина, сеньора Амфитриона.
Меркурий. Болван! Знаешь ли ты, что говоришь? Разве ты не видишь, что этот Амфитрион мой хозяин, мой?
Сарамаго. Сейчас я слуга вашей милости. Но как же Амфитрион может быть вашим хозяином, если у него только один слуга, я? Но лучше скажите мне: как вас зовут?
Меркурий. Меня зовут Сарамаго.
Сарамаго. Сарамаго? Еще лучше! А я-то после этого, я-то кто?
Меркурий. Все, что ты хочешь.
Сарамаго. Да я хочу быть Сарамаго, если бы вы этого и не хотели.
Меркурий. Так вот же тебе, плут, вот тебе две оплеухи за то, что ты так нагло украл мое имя.
Сарамаго. Придержите руки, сеньор, рассудите сами: do das [144] не дается в именительных падежах.
Меркурий. Так скажи мне правду, кто ты такой, а не то отвешу тебе еще оплеуху.
Сарамаго. Что вы хотите, чтобы я вам сказал? Скажу, что я Сарамаго, вы скажете, что это враки, скажу, что я не Сарамаго, будет то же самое. Итак, я не хочу, чтобы мне сказали: Inter ambobus errasti.
Меркурий. Значит, ты считаешь, что ты — Сарамаго?
Сарамаго. Если бы я и не хотел им быть, то только чтобы доставить вам удовольствие.
144
...do, das (лат.) — даю, даешь.
Меркурий. Так скажи, не бойся!
Сарамаго. Я скажу, если вы установите перемирие в войне оплеух.
Меркурий. Хорошо! Обещаю. Скажи! Кто ты?
Сарамаго. Вы знаете Амфитриона?
Меркурий. Как же не знать мне моего хозяина?
Сарамаго. Знаете ли вы в доме Амфитриона его слугу, жулика, худого, как вошь? Тело у него — винт, а ляжки — плети бичующихся монахов, одна нога — здесь, другая — там. Знаете?
Меркурий. Что-то не помню.
Сарамаго. Этого слугу, прескверного слугу, зовут Сарамаго.