Испорченные дети
Шрифт:
Оглянувшись, я увидела, что в дальнем углу гостиной собралась еще одна группа родственников. Прочие члены семьи, осмелев в свою очередь, решили, что сейчас я воздержусь от сцен, и тоже явились на консилиум; они стояли теперь чуть поодаль. Там были дядя Теодор, тетки Луиза и Жюльена и оба моих брата. Была там и моя мать. Первые пятеро персонажей ответили на мой взгляд равнодушным, преувеличенно рассеянным взглядом, это им особенно хорошо удалось, ибо в такие тяжелые минуты вполне естественно было забыть поздороваться со мной, хотя мы не виделись со дня моей свадьбы. Только моя мать отвела глаза.
Она скинула с лица вечную свою маску жизнерадостности и заменила ее личиной Клеофаса на Голгофе. И все же из-под этой личины пробивался пронзительный взгляд, вот он скользнул по лицам сестры и золовки, призывая их в свидетели своего горя, обратился к старшему сыну с заговорщическим выражением, непонятным для непосвященных, окинул постель, застыл, обращенный в пространство, потом вновь ожил и обежал всю комнату, ухитрившись ни разу не заметить меня. В продолжение всей этой и последующей сцены мне так и не удастся перехватить этот беглый взгляд, он по-прежнему будет избегать меня. Он не дает мне прочесть истинных чувств моей матери. Однако я смогла догадаться о ее тревоге по тому, как под мышками у нее медленно расползались все шире и шире пятна пота, похожие на два полумесяца.
Врачи, закончив осмотр, удалились в соседнюю, большую гостиную. Прежде чем закрыть за собой дверь, болтливый доктор Мезюрер обратился к членам нашей семьи: - Просим подождать нас. Самое большее пять минут.
Когда врачи ушли, мы с тетей Эммой приблизилась к постели; сама того не замечая, тетя опустилась на мое кресло, а я села по другую сторону на стул, подставленный мне сиделкой. В этой классической позиции мы достаточно точно воспроизводили сентиментальную сцену: две соперницы примиряются у изголовья больного. Но ни одна не протянула другой руку над безжизненным телом Ксавье, разделявшим нас.
Вернулись врачи. Они не подошли к постели, а сделали нам знак, и мы все потянулись за ними в галерею. Первыми прошли врачи, за ними тетя Эмма. Мама, желая дать мне дорогу, но не желая слишком стушевываться, с наигранно-хлопотливым видом стала переставлять какое-то сдвинутое с места кресло.
Врачи подождали, пока мы собрались в полном составе. Мезюрер самолично убедился, что дверь, отделявшая галерею от гостиной, плотно закрыта Валентином, который замыкал шествие. Потом заговорил:
– Ну так вот, дорогие мои друзья, славные мои друзья, доктор Освальд и я сочли бы преступлением скрыть от вас, что положение больного угрожающее; более чем угрожающее: мы считаем...
Я вскрикнула, прервав разглагольствования нашего домашнего врача. И если на сей раз все взглянули на меня, мне это было глубоко безразлично. Я схватила доктора Освальда за плечи; я инстинктивно потянулась к нему.
– Нет, это неправда!.. Доктор, скажите мне: это же неправда... Он со мной говорил, ему лучше...
Но ответом мне было молчание, чересчур выразительный взгляд молодого врача, которому я так доверяла.
Мезюрер отвел все наше семейство в противоположный конец галереи. Доктор Освальд мягко спросил меня:
– Хотите, я побуду здесь еще немного?
Обезумев от отчаяния, я даже не в силах была ответить на это растрогавшее меня до глубины души, такое ценное для меня предложение. Тот же голос добавил:
– А может быть, хотите, я загляну после обеда? Если только вы сами раньше меня не позовете?
Я пробормотала:
– Что? Конечно! Конечно же! О, доктор, но это ведь ужасно...
Он взял обе мои руки в свои. Хотел ли он меня успокоить или выразить мне сочувствие?.. Высвободив руки, я схватила его за запястье и, приблизив свое лицо к его лицу, шепнула:
– Подумайте только! Он умрет здесь.
Доктор явился к нам в девять часов, он не оставил мне никакой надежды. Осмотрев еще раз Ксавье, он уточнил свой прежний диагноз в профессиональных выражениях. Непоправимое свершилось. Произошло запоздалое кровоизлияние в мозг. Любое врачебное вмешательство бесполезно.
– Он тихо угаснет. Не знаю, в какой мере определенно сказал об этом вашей семье доктор Мезюрер, дал ли понять, что трудно надеяться на счастливый исход, но вам я предпочитаю сказать всю правду. То, что вы считаете сном, на самом деле начало коматозного состояния. С каждым часом оно будет прогрессировать. Было бы химерой надеяться на отсрочку в развитии этого процесса, он не может иметь никакого иного исхода. Единственный совет, который я могу вам дать, - это не отходить от больного, если вы хотите принять его последний вздох.
– Вы сказали, что это состояние будет прогрессировать...
Я сама удивилась, что, оказывается, могу еще выражать свои мысли. Вот когда я поняла, что самые трагические минуты жизни идут самым будничным образом.
– Вы сказали, что это состояние будет прогрессировать, но я хочу спросить, сколько времени это продлится?
– Трудно сказать точно: процесс может затянуться. Лично я считаю, что до утра ничего не произойдет, но не уверен, что больной сможет перенести еще одну ночь.
Я не могла сразу продолжить разговор. Но доктор Освальд не воспользовался моим молчанием и не ушел из галереи, он сидел в том самом кресле, на которое я его усадила, опершись на подлокотники и наклонившись ко мне всем корпусом. И не спускал с моего лица пристального взгляда своих умных глаз.
– Значит, доктор, нет никакой надежды... Я не говорю на улучшение, нет... я слушала вас внимательно... но на проблеск сознания, хоть краткий? Мой муж не может слышать моих слов и не услышит их больше?
– Нет, - ответил он просто.
– И не откроет больше глаз.
– И вы утверждаете, что при любых обстоятельствах нельзя... словом, нельзя хотя бы замедлить?
На сей раз он молча кивнул головой.
– В таком случае, - продолжала я, - присутствие сиделки...
Я не докончила фразы, но он бросил на меня вопросительный взгляд: мои слова его удивили. Я была обязана пояснить свою мысль.
– Вот что я подумала, доктор...
И я глубоко вздохнула.
– Так вот. Теперь, когда я знаю, что присутствие мадемуазель Бюри не так уж необходимо... и если я могу ее заменить...