Чтение онлайн

Подчас эффективность не сочетается с тем, что большинство считает морально оправданным. Однажды, вскоре после того как меня уволили из адвокатской конторы, я «позаимствовала» у соседки велосипед, чтобы поехать на пляж с подругой, приехавшей ко мне в гости из загорода. Велосипед стоял не пристегнутый цепью в нашем общем подземном гараже. На нем был слой пыли, а шины пришлось немного подкачать, но он стоял в гараже, и это было мне на руку. Я прикинула, что соседка, которую я никогда в глаза не видела, едва ли хватится велосипеда. Мысленно я представила, что будет, если я пойду обычным, нравственным путем и попрошу у нее разрешения взять велосипед. Придется объяснять ситуацию, и она, конечно, согласится, если я обязуюсь заплатить за возможную поломку или утрату велосипеда. Я бы сказала, что на велосипеде надо ездить, потому что езда способствует распределению смазки между трущимися частями. К тому же велосипеды созданы для того, чтобы ездить; с общественной точки зрения это неправильно – хранить велосипед в гараже и не пользоваться им, когда есть люди, которым он позарез нужен. Я бы даже заплатила хозяйке за прокат, если бы она от меня этого потребовала. Такую вот я сочинила историю.

Но я не стала вступать в переговоры с соседкой. Я решила, что это слишком рискованно, так как она может и не встать на мою точку зрения. Люди очень часто ведут себя иррационально, сказала я себе, и неспособны принимать разумные решения. Соседка могла отказать, потому что испытывает иррациональный страх перед незнакомцами. В сделке была, конечно, асимметрия, которая могла бы повлиять на решение хозяйки велосипеда: я для нее была бы величиной совершенно неизвестной. Но, говоря по правде, я не собиралась воровать. Я намеревалась вернуть его на место всего через несколько часов, и в лучшем состоянии, чем сначала. Но как бы я смогла ее убедить? Люди так недоверчивы…

Потом она, вероятно, переоценила бы свой велосипед, потому что так получилось, что он принадлежал ей. Может быть, она купила его за 100 долларов, чтобы один раз в неделю ездить на пляж. Эмоционально она оценивала велосипед в эти злосчастные 100 долларов, хотя на самом деле красная цена ему была десятка. Я часто думала, что соседка и ее муж живут явно не по средствам. Они ездили на «сайвиках» 1980-х гг., но жили в красивом доме, где кроме них обитали молодые, подающие надежды специалисты. Возможно, соседка сильно опечалилась бы, потеряв подержанный велосипед, так как ей было бы трудно купить новый. Я с легкостью убедила себя, что мое решение самое удачное для всех, в том числе и для велосипеда. Да и не видит, не бредит. Я не хотела досаждать ей нелепым разговором.

Вечером того же дня, после того как я вернула велосипед на прежнее место (заметьте, в лучшем состоянии, чем до этого), я услышала энергичный стук в дверь, после чего выслушала еще более энергичные обвинения. Очевидно, вернувшись домой, соседка испытала легкое потрясение, обнаружив пропажу. Поискав несколько часов (поискав? где? в гараже, да еще несколько часов?), она сдалась, но потом с удивлением увидела драгоценный велосипед, появившийся чудесным образом. Она сразу заметила, что велосипед ее мужа на месте, а вот моего в гараже не было – он отсутствовал ровно столько, сколько и ее. Совершенно ясно, чья это проделка, и я тотчас чистосердечно и легко призналась.

Соседку ошеломила моя откровенность. Предложение денег ее несказанно оскорбило, она даже пригрозила позвонить в полицию, но я сказала, что полиция едва ли поможет. Я попыталась объяснить: то, что я сделала, технически невозможно квалифицировать как кражу, потому что у меня не было намерения навсегда лишить ее собственности. Самое большее, что мне можно предъявить, это посягательство на чужое движимое имущество, и полиции пришлось бы сильно попотеть, чтобы найти повреждения. В замешательстве она некоторое время тупо смотрела на меня, а потом сказала, что сообщит руководству кондоминиума. Пустая угроза! Вдобавок я, потеряв работу, уже подумывала съехать на более дешевую квартиру.

Я нисколько не переживала, что меня схватили за руку. Это просто цена, которую пришлось уплатить за пользование вещью. Я бы вообще забыла об этой истории, если бы меня не поймали. В моей жизни было множество таких эпизодов, и все они затерялись в закоулках сознания. Но, думается, людям очень неприятно смотреть на меня в такие моменты и не видеть никаких следов раскаяния на лице преступника, схваченного с поличным. В детстве, когда мы с братьями и сестрами озорничали, отец нещадно по очереди лупил нас ремнем. Всем поровну доставалось эмоционального унижения и физического устрашения. Но я никогда не реагировала. Я не плакала и не просила прощения, так как не хотела, а самое главное, не видела смысла. Отчасти это происходило из-за того, что я понимала: отец хочет меня сломать. Я не собиралась доставлять ему удовольствие. Отчасти же причина в том, что мои слезы были орудием манипуляции, а размахивающий ремнем папаша – не самый лучший объект для манипуляций. В такие моменты я ощущала только холодный гнев и обдумывала планы мести. Оба мои брата были намного крупнее и сильнее меня, но больше всего доставалось именно мне. Ремень отца оставлял багровые следы на моих тощих ягодицах и бедрах. Потом, уже будучи взрослой, я спросила его, зачем он это делал. Он не помнил подробностей, но говорил, что я своими поступками подвергала опасности жизнь братьев и поэтому, дескать, ему приходилось так жестоко меня бить. Возможно, и так. Возможно. Но еще более возможно, что он бил меня, потому что я не проявляла раскаяния, на которое он рассчитывал и надеялся. Отсутствие реакции выглядело как упрямая бескомпромиссность, которую он надеялся сломать. Соседка была точно так же ошарашена безразличным выражением лица, с каким я объясняла ей юридические последствия посягательства на чужую движимость, не обращая внимания на ее расстроенный вид. Только потом, набравшись жизненного опыта и ближе узнав людей, я поняла: ей были нужны извинения, а не возмещение ущерба, компенсация за чувство морального унижения. Мне очень трудно судить об этих тонких и недоступных материях. Дело не в том, что я неспособна испытывать такие чувства. Нет, способна, но не предполагаю наличие таких чувств у других. Но даже когда я дала задний ход и начала извиняться, соседка не была удовлетворена. Как и отец, она чувствовала, что на самом деле я нисколько не жалею о том, что сделала. Я не чувствовала никакой божественной печали, предшествущей раскаянию, потому что не считала, будто совершила нечто предосудительное, во всяком случае, по моему разумению. Использование велосипеда стоило мелкой неприятности.

Такое поведение может, конечно, показаться невежливым, но можно ли назвать его безнравственным? Отвращение Причарда к социопатам за аморальность и безнравственность представляется совершенно неоправданным, если не вспоминать о его представлениях о морали и нравственности. На самом ли деле я совершила что-то аморальное, взяв на время велосипед соседки? Да, если считать аморальным нарушение чужого права собственности. Но даже закон не считает, что это так во всех случаях. Если вы попали в снежную бурю и забрались в чужую сторожку, то это будет называться допустимым нарушением, если вы оплатите причиненные повреждения собственности (например, сломанный замок). Оправдание вынужденных действий в том, что если бы вы имели возможность обратиться к владельцу домика и попросили предоставить вам убежище, то он согласился бы. Правда, то же оправдание действительно, если вы точно знаете, что хозяин не дал бы вам такого разрешения, потому что вы с ним смертельные враги и он не раз публично заявлял, что не потрудился бы даже помочиться на вас, если бы вы лежали у его ног и горели огнем. Владелец домика может занять именно такую позицию, но суд не примет ее во внимание, потому что она неразумна и мало того – аморальна! С такой точки зрения (а не с религиозной точки зрения Причарда) моя соседка, вероятно, действовала неправильно: неразумно с ее стороны отказать мне в использовании пылившегося без дела велосипеда. Если я и вела себя неподобающим по общественным меркам образом, то лишь потому, что не выказала ни малейшего раскаяния.

В договорном праве существует концепция «целесообразного нарушения». Большинство людей считает: нарушение договора всегда «плохо» как отказ от обещания. Однако бывают случаи, когда нарушить договор – хорошо, или, выражаясь языком экономики и права, целесообразно. Это случается тогда, когда выполнение условий приводит к экономическим потерям, превышающим сумму, которую нарушившая сторона выплачивает как неустойку. Например, я встречаюсь исключительно с одним мужчиной. Возможно, я даже выхожу за него замуж. Если позднее кто-то из нас находит другого, более предпочтительного партнера, то для обеих сторон лучше нарушить договор. Если вы верите в ценность целесообразного нарушения, как верю в него я, то никогда не будете расстраиваться из-за измен.

Целесообразное нарушение договора часто выглядит аморальным, но приводит к наилучшему результату. Я давно живу по такому принципу, хотя его название узнала, только учась на юридическом факультете. Мое детское «я» воспринимало мир в понятиях выбора и последствий, причин и следствий. Если я хотела нарушить какое-то правило и была готова отвечать за последствия, то мне не надо было мешать.

Я придерживаюсь подобных расчетов практически во всем, что делаю, даже если ставки очень высоки. Когда отцу моей лучшей подруги поставили диагноз «рак», я прекратила всякое общение с ней. Это выглядит как неслыханное бессердечие с моей стороны, и на самом деле так и есть. Дело не в том, что я ее не любила, – нет, любила, и очень сильно. Но я поняла, что не смогу больше пользоваться благами, которые давало мне общение с ней (полезные советы, интересное общение), потому что теперь большую часть времени она находилась в подавленном настроении. Я прилагала массу усилий и потратила несколько месяцев, чтобы привести ее в чувство. Потом поняла, что не смогу и дальше носить маску сострадания и самоотверженности и начну вести себя так, что это причинит боль нам обеим.

Я разорвала отношения с ней и отошла в сторону. Не обошлось, конечно, без потерь, но у меня не было средства смягчить их, и поэтому я считаю, что это целесообразное нарушение отношений. Думаю, она согласилась бы со мной, хотя в уравнение пришлось бы включить ее боль и страдание. Конечно, утрата дружеских отношений в целом событие негативное. Но в данном случае мой уход был благотворен и для нее, в особенности учитывая то, что мое поведение день ото дня становилось бы только хуже: я уже не могла поддерживать ее так же эффективно, как в первое время после того, как у нее случилась беда. Я оставила подругу не потому, что она стала мне безразлична, нет, наоборот, оставила ее, потому что ее судьба была мне далеко не безразлична. Мой поступок был целесообразен. Правда, в первые два-три месяца я не испытывала ничего, кроме облегчения. Когда кто-то напоминал мне о подруге, я благодарила судьбу, что мне не приходится больше находиться в подвешенном состоянии. Однако через несколько месяцев я ощутила пустоту в душе, там, где раньше жила она. Это было для меня настоящее несчастье. Но и его можно проанализировать с точки зрения соотношения цены и качества. Я осознала это, поняв, что можно жалеть о ситуации, в какой оказалась, но нельзя жалеть о принятом решении.

Конечно, целесообразные нарушения оказывают отрицательное влияние на жизнь в реальном мире. В экономических отношениях целесообразные нарушения договоров приводят к уменьшению доверия и исключают другие договоры между сторонами. Например, если вы много раз разводились, то люди перестанут вам доверять и не захотят играть с вами в брачные игры. Это, конечно, большая проблема. Не важно, насколько разумно я веду себя, решая, следовать ли правилам или нарушать обязательства. Эти действия не всегда представляются целесообразными людям, которых касаются. Они хотят большего – чувств, привязанности, преданности, того, к чему привыкли. В какой-то момент мне пришлось подумать, может ли способность принимать разумные решения компенсировать неспособность к сопереживанию. Я пришла к выводу, что не может. Люди принимают способность к сопереживанию, с которой родились, как нечто само собой разумеющееся; нравственность такого отношения они впитывают с молоком матери и усваивают навсегда. Такие люди плачут, когда плачут их любимые, но я не родилась со способностью проникать в чужие сердца и души. Ощущение вины за обиду, незаслуженно причиненную любимому человеку, помогает сохранить любовь и не потерять его, но я так и не смогла этому научиться. Обходные маневры часто подводят меня и не срабатывают.