Исправление жизни
Шрифт:
Что Ты ищещь, больная Россия:
Может где-то родился Мессия?
Не спеши умирать на погосте,
Скоро к нам Он пожалует в гости…
Очищение от скверны
Многими скорбями спасается душа. Тело сопротивляется, не хочет страдать, томится болезненным очарованием тленной природы.
Ученый академизм, многознание подробностей утомляют ум, терзают сердце безвыходностью чувства, умерщвленного рассудком.
Скитальцы духа ищут землю обетованную во вне, теряя ее изнутри.
Пахари мысли рыхлят почву на глубину, заданную временем развития Существа, нареченного Человеком.
Копилка мудрости пополняется бременем сострадания, соучастия, бескорыстия.
Вера опережает знание цельностью духа, взыскующего горнего.
Знание окрыляет веру торжественной устремленностью к освобождению из тюрьмы беспечности, суеверного ужаса и ложной стыдливости перед обнаружением неправды в Свете Истины…
«Быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается».
Народная мудрость долговечна, остра, но безымянна, безлична. И в этой б е з л и ч н о с т и, собирательной, но аморфной, кроется великая опасность подмены оригинала искаженной копией…
Великая богоборческая утопия социализма, продолжая строительство Нового Вавилона, лукаво расторгла народное единство Православия кесаревым мечом обезглавленной государственности.
И зачал народ «без царя в голове» многовековую и жаркую Смуту: как и кому на Руси править, чтобы кривизну исправить, правду с ложью не мешать, а Небеса в землю не втоптать.
Но страшна и безмерна сила земли: многие множества утонули в ее огнедышащих недрах, продав и предав Небесное Отечество.
Земные блага манят своей смертельной сладостью, дурманя своекорыстный ум и прельщая распутное сердце.
Легионы зараженных и несчастных отреклись от крещальных имен, превратившись во мгновение ока в безумные массы гадаринских бесноватых. Вожди с нечеловеческими кличками погнали их к бездонной пропасти в жертвоприношение Ваалу революционной одержимости.
Нетерпение убийц затопило кровью котлован прерванной истории.
«Кто виноват?» и «Что делать?» – вопили о т р е к ш и е с я от Источника Смысла в пустоту навязанной бессмыслицы. Никто не отвечал им, глухим и слепым, оборванным и злым обитателям оскверненного Дома Пресвятой Богородицы, наследникам неисчерпаемой сокровищницы Матери-Церкви, с терпеливой и неистощимой любовью зовущей своих блудных детей к Покаянию.
Но затыкали уши, и плевали нечистой кровью в святыни, одержимые нечистым духом разрушения, и не было конца их безумию…
Пала Вавилонская Башня, схоронив под собой неродившихся святых и нераскаянных грешников, исторгнув в своем сокрушительном падении зловонные пары преисподней.
Кто-то плакал, некто молился, иные – проклинали, яростно или трусливо, в зависимости от обстоятельств места, времени и утраченного социального статуса.
Безымянный народ поднимался из-под обломков великой империи лжи, во весь свой исполинский рост, зорко осматривался, цепеняя и ужасаясь содеянному им в сумеречной бессознательности, истово крестился, очищая в себе поруганный Образ Божий, который и в поругании остался свят, чист и непорочен…
Личины мертвых душ спадали, обнажая детскую беззащитность околдованного царства, в котором тысячелетним опытом несокрушимой Правды воскресали в нераздельном единстве Истины: Вера, Надежда, Любовь, но Любовь из них больше…
Письмена души
Души стираются границы…
И нет во мне чужой страницы…
И кто-то шепчет в темноте:
"Открой зеницы…
И ты увидишь
То, что слепо,
Внутри себя
Собой нелепо…"
Больна душа
Нетерпеливых,
В себе закрытых,
Горделивых…
Детей забытых поколений…
В них спит кумир,
Великий гений,
Пред ним вставали
На колени…
Не спи, посланница небес,
Душа Богорожденной Птицы,
В тебя хочу
Сейчас влюбиться…
Но тяжек груз
ПроклЯтых лет,
Во тьме хранит
Чужой секрет…
Прости за все,
Что не сбылось,
И болью злой
Отозвалось…
Клоун
Серж любил своих родителей, и даже в возрасте отроческого бунта старался обуздать юношеский максимализм, с внутренней болью переживая алкогольную деградацию отца и несправедливые упреки вечно недовольной матери.
В других семьях небольшого шахтерского поселка было практически то же самое, может быть более или менее острое, чем у него…
Горняки пили перед спуском в забой и после выхода на поверхность. В этом и была их отдушина от беспросветности «человеческого, слишком человеческого».
Парторг, холеный, красивый сорокалетний мужик, напропалую матерился, пытаясь казаться своим, и донести до них, «детей тьмы», далекий свет партийных решений…
Время застоя напоминало Сержу русские лубочные картины бесконечных торжеств, ярмарок и безудержного и бездумного веселья в пьянящей радости сиюминутного бытия…
И тогда-то его и пронзило ощущение своей избранности: он должен стать клоуном, смешить людей, чтобы им было легче расставаться со своим никчемным прошлым. Первый опыт подтвердил его пророческую догадку. В разгар бурной сцены между пьяным отцом и истерически-надрывно плачущей матерью, он вбежал в их комнату, на четвереньках, в вывернутом тулупе, с маской бурого мишки на веснушчатом лице, и стал рычать и кидаться под ноги родителям, с юркостью ящерицы маневрируя между ними, раздраженными и злыми обитателями ведомственной квартирки барачного типа…