Исправление жизни
Шрифт:
Все стали безудержно хохотать, и здесь он впервые увидел смеющуюся маму, моментально помолодевшую и распрямившуюся от вечной осунутости унылой жены беспробудного пьяницы…
Отец долго не мог успокоиться, громыхая прокуренным басом, непрерывно причитая как старая бесноватая кликуша мужеподобного типа: «Олег Попов, Олег Попов!» Тут же, пользуясь подходящим моментом, достал заначеннyю бутылку, разлил спиртное себе и подобревшей жене, и они до самого позднего вечера пели лирические послевоенные песни, вспоминая безвозвратно ушедшую молодость и свои первые встречи…
В институте, куда он поступил после службы в армии, Серж стал душой компании, непрерывно хохмя и юродствуя в самые критические моменты студенческой жизни. Когда «местные» на танцах в деревенском клубе, изрядно поддав, пытались проучить «городских», так они называли всех студентов, он ворвался между разъяренными сторонами в красных трусах и красной майке с трафаретом бычачьей морды, и картинно мыча, тонким фальцетом завизжал: «Тореадоры, сме-е-лее в бой!». Что тут произошло: ни в сказке сказать, ни пером описать. Серж в одночасье стал героем дня…
Братание сторон завершилось грандиозной попойкой и бурной ночной оргией с участием доступных красавиц…
Годы шли, а клоунада продолжалась…
Страна распалась на куски, и вымирала, хохоча над собой гомерическим смехом высокооплачиваемых паяцев. Все подвергалось осмеянию: вера, надежда, любовь, идеалы, мечты, стремления, юность, зрелость и старость…
Неизменно серьезным оставалось одно: духовная болезнь самоуничтожения прогрессировала, и некому было оплакать убожество потерянного самосознания…
Серж, смеясь, потерял любимую работу, нашел другую, ту, что подвернулась, со смешной зарплатой и отсутствием жизненных перспектив, хохоча растерял друзей, пытаясь соединить верность дружбе с лукавой безответственностью…
Последней каплей в его смешной жизни было расставание с любимой женой.
Когда после серьезной операции, она узнала, что у них никогда не будет детей, и впав в длительную депрессию, день и ночь читала детские книжки, приготовленные и любовно подобранные для их будущего малыша, он ворвался в палату в специально сшитом костюмчике Микки Мауса, и она с безумным смехом и немерянной силой душевнобольного человека вцепилась ему в горло, пока ее не оттащили врачи, и кричала ему вслед, навсегда впечатавшиеся в его сознание слова: «Клоун! Клоун! Будь ты проклят, чертова кукла!!!»
Всю ночь ему снились кошмары. Они с женой плыли в лодке, Серж с увлечением налегал на весла, рассказывая потешные анекдоты на грани легкой непристойности, не переходя ее, но настаивая ужимчивой мимикой подвижного лица. И вдруг увидел в ее страдальческом взгляде неподдельный страх и отчаяние. Она толкнула его в грудь своими босыми ногами, Серж упал в воду, нелепо барахтаясь от столь бурной реакции, схватился онемевшими руками за край неожиданно легкой лодки, в которой никого не было, и закричал от холодящего ужаса невосполнимой потери…
До утра он курил одну сигарету за другой, мысленно подгоняя рассвет, когда на первом попавшемся транспорте помчится, понесется в больницу, упадет на колени перед женщиной, которую любит больше жизни, и будет просить, умолять оставить ему совсем мало, всего чуточку немилосердного времени на покаяние…
Свобода от памяти
"Да обратятся нечестивые в ад, все народы, забывающие Бога" (Пс.9:18)
Он умирал и возвращался
В другие страны, города,
И жизнь цвела,
И небеса полны
Пустого постоянства…
И запирается
Пространство
Куском мерцающего
Льда…
Из времени
Взошла беда…
Животворящая звезда
Пылала жертвенной лучиной,
Чтоб стать
Свечой неугасимой
В канун
Последнего Суда…
Господь воззвал
Как Вседержитель…
Последний Ангел-небожитель
Исполнен горького стыда…
Текут бескрайние года,
Уходят древние народы,
В избытке ветреной свободы
Себя не вспомнив никогда…
Бабочка в Вине
«Вообще-то, братцы мои, я рос настоящим жиганом. Пить, курить и говорить начал одновременно. Родители мои, очень уважаемые люди, стыдились такого сына с самого его рождения. Они любили друг друга как Дафнис и Хлоя, а может Амур и Психея, не помню, не в этом суть…
Главное и основное в том, что дети им были не нужны. Их интересовал сам процесс, а не результат. Это не пошлость и не оскорбление, викторианские леди и джентльмены, всего лишь констатация факта. Процесс воспитания их тоже вдохновлял. И они воспитывали меня с утра до вечера, изумляясь моей живучести. Потом они устали, и отдали меня бабушке, которая плакала ночами, причитая по-хохляцки: «Шо зробылы з хлопцем». Она любила меня без памяти, ненавязчиво и бдительно. Я же в ней души не чаял. Когда она умерла, большего горя у меня не было…
Началась моя взрослая жизнь. Армия с ее паранормальными отношениями землячества и дедовщины. Институт с его двойной моралью наушничества и доносительства. Аспирантура – очаг зависти и подстрекательства. Это было время начала конца социализма, извращенного по недомыслию.
Я любил и был любим. Жениться не хотел, но женился. По любви, большой и настоящей. Но не выдержал такого испытания и пропал. Окончательно и бесповоротно. В этом моя история.»
(Из дневника А.И. Дерюгина, врача-психиатра)
«Александр Иванович, к вам, дама», – белоснежная и миловидная медсестра Олечка настежь открыла дверь кабинета, пропуская вперед какое-то бесполое существо в джинсах и свитере с плоской грудью и узкими бедрами.
«Вы знаете, доктор, я хочу убить свою дочь» – сразу, с порога, как только закрылась дверь за белоснежной Олечкой, выпалила мне «она», женщина-мальчик, со впалой грудью и несуществующими бедрами.
Я налил ей воды из фильтра-кувшина, стоявшего на столе среди кипы сросшихся друг с другом бумаг, и осторожно сказал: «Садитесь. И начните все по порядку. Имя, отчество, фамилия…»