Исследование по истории феодального государства в Германии (IX – первая половина XII века)
Шрифт:
Нас интересует в данном случае общая концепция Зелигера. Эта концепция может быть определена как политико-юридическая. Зелигер почти в такой же категорической форме, как и Белов, не признает за крупным землевладением самостоятельного политического значения. Вотчинная теория, «выводившая политическую силу из хозяйственной» (это на деле не совсем соответствует действительности), прочна в своей основе.
«Материальные отношения всегда влияют на социальные и политические... Но мы считаем неправильным выводить социально-политическое развитие просто из хозяйственных изменений. Крупное землевладение, как показывает наше исследование, только в той мере политически и социально значимо и влиятельно, в какой оно получает свои привилегии и полномочия прямо от государства» [111] .
111
G. Seeliger. Die soziale und politische Bedeutung der Grundherrschaft, S. 199.
Вполне созвучно с концепцией Белова и следующее утверждение: «Как раз в древние периоды общественного развития определяющим являлось отношение отдельной личности или класса к государству, к носителям и представителям государственной власти» (подчеркнуто мной. – Н. К.) (там же).
Основное утверждение Зелигера против вотчинной теории сводится к тому, что публичная юрисдикция вотчинника строилась не на его землевладельческих правах, а на государственных полномочиях, на иммунитете. Само по себе землевладение не могло создать судебную и тем более политическую власть вотчинника. Эту власть дало вотчиннику государство.
По Зелигеру, никакая власть не рождалась сама собой из вотчинных отношений, она только передавалась от государства в вотчину: «Однако вотчинная и вся низшая юрисдикция – все, чем когда-то распоряжались франкские провинциальные чиновники, имеет своим началом государственное полномочие... Только в более позднее время местами устанавливается низшая юрисдикция на базе патримониальной власти» (там же, стр. 198).
До X в. иммунитетная юрисдикция еще совпадала территориально с вотчинной. Позже нарушилось и это совпадение: «Землевладение и юрисдикция совершенно расходятся» (там же, стр. 168).
Зелигер оспаривает не только политическую роль вотчины, но и ее социально-преобразующую роль.
Вотчина не уничтожила свободу. «Если старое представление утверждало, что в послекаролингское время свобода совершенно исчезла, а другое мнение доказывало, что вне вотчин она продолжала существовать, то я категорически утверждаю, что она существовала и в самой вотчине (там же, стр. 196).
Что это была за свобода, автор дальше поясняет: это особая подсудность (фогту и т. п.). Утверждение о наличии такой «свободы» понадобилось для того, чтобы опровергнуть тезис вотчинной теории об абсолютном господстве крепостного права при феодализме. В этом мы тоже видим полное единомыслие Зелигера с Беловым.
Концепция возникновения территориальных княжеств у Зелигера и его учеников отрицает вотчинную власть в качестве решающей силы в образовании территориальных княжеств [112] . Она признает за вотчинной только роль территориальной основы, способной вместить в себя политическую и судебную власть, делегируемую от государства. «Землевладение... есть повод, начало и территориальная основа для округа публичной юрисдикции» [113] .
112
G. Seeliger. Staat und Grundherrischaft, S. 31; H. Aubin. Die Entstehung der Landeshoheit, Berlin, 1920, S. 240: «Чисто вотчинные отношения не имеют ничего общего с публичной юрисдикцией. Они не в состоянии создать территориальную власть (Landeshoheit)».
113
Н. Aubin, op. cit., S. 240.
На территориальной основе вотчины только тогда может развиться власть территориального княжества, когда эта вотчина превратится в замкнутый округ банна (Bannherrschaft, Bannbezirk) [114] .
Образование замкнутых округов банна совершалось в результате наделения крупного землевладения иммунитетом и судебным банном и представляет собой весьма длительный процесс; начало его он относит ко времени Каролингов (Зелигер усматривает примитивный округ банна уже в т. н. mithio) [115] .
114
G. Seeliger. Die sozial und politische Bedeutung der Grundherrschaft, S. 44.
115
G. Seeliger. Staat und Grundherrschaft, S. 21.
Ученик Зелигера Г. Обен, изучавший возникновение территориальной власти по материалам нижнерейненских областей [116] , в некоторой степени отклоняется от этого мнения. Он считает источниками формирования территориальной власти ряд юридических институтов – права графства, иммунитет, фогство и судебный банн. Образование замкнутого округа банна рассматривается им в качестве важнейшего фактора территориальной власти. Но не всякий округ банна представлял собой территориальное княжество. Только обладание высшей юрисдикцией давало возможность создать территориальную власть [117] .
116
H. Aubin. Die Entstehung der Landeshoheit nach niederrhenischen Quellen. Studien uber Grafschaft, Immunit"at und Vogtei, Berlin, 1920.
117
Ibid., S. 381.
В концепции Г. Обена имеется новый элемент, которого нет ни у Зелигера, ни у Белова. Г. Обен, как и Г. Гирш, допускает наличие у крупных землевладельцев судебной и политической власти без особого получения ее от государства [118] .
Это так называемая «автогенная» теория присвоения иммунитета и высшей юрисдикции.
Не означает ли это возврата к некоторым положениям вотчинной теории, которую современная немецкая историография считает похороненной?
118
H. Aubin. Die Entstehung der Landeshoheit, S. 157 ff.; H. Hirsch. Die hohe Gerichtsbarkeit im deutschen Mittelalter, Prag, 1924, S. 223 ff.
В самом признании «автогенного» развития юрисдикции нет ничего, нарушающего юридическую концепцию. Власть, которую присваивают явочным порядком крупные землевладельцы, понимается этими историками в том же духе, что и власть, «делегируемая» от короля. Ее происхождение не связывается с природой самой феодальной собственности, с феодальным производством. Но этого не признавала и вотчинная теория.
Мы рассмотрели основные концепции феодального государства в Германии, бытовавшие в немецкой историографии до конца первой четверти настоящего столетия. Эти концепции в той или иной степени представляли для своего времени господствующее мнение.
Смена этих концепций не может рассматриваться просто как результат «прогресса исторической науки», совершенствование методов исторического исследования и т. п. Это в известном смысле выражение изменений в политическом кредо буржуазии, показатель эволюции буржуазной идеологии периода промышленного капитализма и империализма. Патримониальная теория была выражением антибуржуазной реакции. Марковая и вотчинная теории явились своеобразным проявлением немецкого буржуазного либерализма, граничащего подчас с консерватизмом. Антивотчинные «публично-правовые» теории были реакцией на марксизм и «материализм» вотчинной теории; они свидетельствуют об усилении консерватизма и реакционности буржуазной идеологии [119] .
119
Эволюция методологических взглядов буржуазной немецкой историографии конца XIX, начала XX в. обстоятельно трактуется А. И. Даниловым (Указ. сочинение, стр. 63 и сл.).
Что же прибавила ко всему этому буржуазная немецкая историография в период господства в Германии фашизма и в послевоенное время?
Если отбросить в сторону весь хлам фашистских «исторических писаний» насчет расового характера немецкого государства и роли «фюреров» в его развитии и т. п. и оставить то, что в какой-то мере относится к области научной проблематики, то можно выделить следующие «проблемы» истории германского феодального государства, привлекавшие внимание этой историографии: