Чтение онлайн

В первых двух случаях было именно так. Сначала мощный эмоциональный всплеск, потом судорога и боль. Но сейчас схема поменялась. Голова взорвалась болью прежде, чем Федор занервничал, испугался. Не могло быть никаких тревожных сигналов изнутри его организма.

–  Получается, ты чувствуешь опасность раньше меня? Извне?
– беззвучно пробормотал Федор и увидел, как шевелятся губы его прозрачного трехглазого двойника на темном стекле.
– Ты не только чувствуешь, но мыслишь, оцениваешь ситуацию, навязываешь мне решение? Да, ты оказался прав. Степаненко провокатор. Это была проверка. Если бы я согласился, он бы выстрелил. Но я осознал это лишь благодаря приступу боли. Я должен благодарить тебя? Для тебя я тоже Дисипу лус ин коннивус?

Он вспомнил, что в университете, перед кафедрой нервных болезней, когда он хотел спросить о докторе Крафте, голова тоже заболела. Приступа не случилось, но вспышка боли не дала ему сделать глупость.

Явился контролер, пришлось вернуться в купе. Билеты были у Федора, во внутреннем кармане пальто. Князь заранее забронировал места в мягком вагоне, утром позвонил в пансион, велел отправиться на вокзал и выкупить. Только тогда Федор узнал, что едут они в Мюнхен, доктор Крафт уже оповещен об их приезде и ждет их с нетерпением.

–  Ты бледный, вид у тебя усталый, - заметил князь.

–  Простыл.

–  Что делал два дня?

–  Лежал в номере, пил аспирин.

–  Кто тебя навещал?

–  Никто.

–  Зачем врешь? Не надо, - князь укоризненно покачал головой, - не будешь мне доверять, я обижусь.

–  Ну да, приходил нищий русский эмигрант, клянчил денег. Я не вру. Он действительно никто.

–  Разве «никто» сумел бы найти тебя? Разве ты заболел бы так после встречи с «никто»?

Федору вовсе не хотелось обсуждать визит Степа ненко. Скорее всего, князь понятия не имел, кто и зачем приходил и приходил ли вообще. Он пытался вытянуть информацию для каких то своих целей.

Какие у него могут быть цели, на чьей он стороне и вообще, кто такой Георгий Иванович Гурджиев, не знал даже Бокий. Вероятно, знал Ленин, но не считал нужным что либо объяснять.

Почему то у Федора не поворачивался язык называть этого человека по имени отчеству, по фамилии. Про себя и вслух он продолжал величать его князем, опуская псевдоним Нижерадзе.

«О псевдониме спрошу при случае», - подумал он и произнес вялым, сонным голосом:

–  Заболел я после вашего замечательного ужина. Возвращался пешком, ветер был холодный, меня продуло. Кстати, вы правда считаете, что у человека изначально нет никакой души, что он машина?

Князь выпучил глаза, но усердствовать не стал, видно, понял уже, что на Федора его чары не действуют.

–  Слабенький зародыш, зернышко души дается каждому при рождении, - произнес он вкрадчивым тоном проповедника, - но если жить неправильно, зернышко сгниет, ничего из него не вырастет. Человек - то, чем желает быть. Большинство людей желают быть рабами, бездушными машинами. Им кажется, так проще, удобней. Я никого не заставляю танцевать в моих балетах.

–  Вы дурачите их, сводите с ума и получаете удовольствие от своей власти над ними, - спокойно заметил Федор.

Он ждал, что князь взорвется, разозлится. Но нет. Усы дернулись в лукавой улыбке.

–  Власть - это большое удовольствие, самое большое из всех, доступных человеку. Я никого не держу насильно. Каждый волен отказаться и уйти в любую минуту. Никто не уходит. Им нравится делать, что я велю. Им нравится подчиняться. Больше всего на свете они боятся свободы. Для кого то самое большое удовольствие - власть, для кого то - подчинение.

–  Что такое, по вашему, свобода?

–  Свобода и бессмертная душа суть одно и то же. Кто отказывается от свободы, теряет душу и становится машиной. Это всегда происходит добровольно. Даже в ад никого не тащат насильно. Всегда есть выбор. Но выбор - тяжкий груз, который способны принять на себя лишь избранные.

–  Кем избранные?

–  Э, дорогой, ты слишком много задаешь вопросов. Он опять засмеялся. У него было отличное настроение. Он тепло, как родного, приветствовал официанта,

который принес ужин из вагона ресторана. Расплачиваться пришлось, разумеется, Федору.

На тарелках дымилось рыбное филе в белом соусе, вареная картошка.

–  Я заказал на свой вкус, надеюсь, ты не откажешься.

Федор сначала думал, что кусок в горло не полезет, но рыба оказалась удивительно вкусной. Он съел все, что было в тарелке, с удовольствием выпил жидкий сладкий чай.

Они вышли курить в коридор.

–  Ну, а денег нищему эмигранту ты дал?
– внезапно спросил князь.

–  Нет.

–  Почему? Ты что, жадный?

–  Да. Я жадный.

–  Слушай, хватит врать. У тебя это плохо получается. Кто к тебе приходил? Зачем приходил?

«Я рано расслабился. Он не отвяжется», - понял Федор.

–  Тот, кому вы устроили расстройство желудка.

–  Вот наконец не врешь, - одобрительно кивнул князь.
– Я знаю, кто приходил.

–  Зачем тогда спрашиваете?

–  Чтобы между нами не было недомолвок. Мы должны доверять друг другу. Гостя твоего зовут Петр Степаненко. Он сбежал из России в восемнадцатом году, его хотели расстрелять за воровство, но отпустили. Почему ты не сказал мне в кафе, что знаком с ним?

–  Потому что он сильно изменился. Отощал, полысел. Я не узнал его в кафе.

–  Что ему было нужно?

–  Ну, вам же и так все известно, - Федор пожал плечами, - вы маг, провидец.

–  Не паясничай, - строго сказал князь, - кто приходил, мне известно. Зачем, неизвестно. Он спрашивал обо мне?

–  Он интересовался, чем болен Ленин, и предлагал мне выступить с публичным заявлением по этому поводу.

–  Обо мне спрашивал?

–  Он назвал вас абреком и спросил, кто вы такой.

–  Что ты ответил?

–  Ничего.

–  Совсем ничего?

–  Ну, я сказал, что это не его дело.

–  И все? На этом разговор кончился?

–  О вас мы больше не говорили. Речь шла о здоровье Ленина. Он требовал, чтобы я публично объявил Ленина недееспособным, сумасшедшим сифилитиком. Это была провокация.

–  Как ты догадался?

–  По глазам.

–  Молодец. Ты не ошибся. У него глаза подлеца и провокатора. Ну, а теперь скажи мне, что, Ильич правда болен безнадежно?

–  Он болен тяжело, но не безнадежно. Сифилиса у него нет. Маразма тоже.

–  В России верят слухам о сифилисе?

–  Не знаю. Я не интересуюсь слухами.

–  Кто это придумал, как ты считаешь?

–  Понятия не имею. Какая разница?

–  И правда никакой. Мне жаль Старика. Он романтик, большое наивное дитя. Мы с ним сыграли много интересных шахматных партий.