Чтение онлайн

–  Именно так вы и сделаете.

–  Я могу умереть, вам это не приходило в голову?

–  Нет, Соня, вы от вливания не умрете.

–  Интересно. Стало быть, вы поняли принцип действия?

–  Невозможно понять, это не для разума, это скорее из области чувств. Меня бы вливание убило. И Хота убьет. Кстати, Кольта тоже убьет, учтите это, на всякий случай. А вы, Соня, будете жить, очень долго, невероятно долго.

–  Спасибо, - Соня усмехнулась, - не уверена, хочу ли я этого. Но все таки какое то объяснение должно быть. Приблизительное. Чтобы не свихнуться.

–  Оно есть. Перечитайте записи профессора Свешникова. Займитесь нейропептидами.

Они вышли из кофейни. Небо расчистилось, выглянуло солнце.

–  Макс, нейропептиды были открыты в конце шестидесятых двадцатого века. Свешников не мог знать о них.

–  Не важно. Он выявил биохимический эквивалент эмоций, он назвал это ДДФН. Доказательство для Фомы неверующего. Материальное, биологическое подтверждение первичности Духа.

–  Макс, я не помню этого. Я почти наизусть знаю записи Михаила Владимировича, но этого не помню, - тихо заметила Соня.

–  Отправляйтесь домой, - сказал Макс, - включите телефоны, позвоните Зубову, скажите, что готовы лететь в Вуду Шамбальск, готовы работать. Там, в степи, ничего не бойтесь, но будьте внимательны и осторожны. Запомните имя. Дассам. Никогда не произносите его вслух, не пытайтесь искать этого человека. Он сам вас найдет и поможет. Каким бы странным он вам ни показался, знайте: ему можно доверять, он на вашей стороне. Все, Соня, я свяжусь с вами, мы поговорим подробней.

–  Макс, где вы остановились? Я провожу вас до метро или лучше давайте поймаю для вас машину.

–  Соня, идите домой. Скажите Зубову о жучках, пусть его люди снимут.

Макс обнял ее, сухо поцеловал в щеку, отпрянул, побежал через перекресток.

Это был оживленный и опасный перекресток, без светофора. Машины ехали с трех сторон. Но в воскресенье утром движение было не особенно активным. Макс добежал до середины, встал, чтобы пропустить поток, оглянулся на Соню, помахал рукой. Краем глаза она заметила, как тронулся с места бежевый «Форд Фокус», припаркованный на противоположной стороне, у ограды торгового центра. Он поехал слишком быстро и не прямо, а как то наискосок, крутым зигзагом.

Взвизгнули тормоза, несколько других машин отчаянно загудели. Макс метнулся в сторону и вдруг полетел. Мгновение он парил в воздухе, в метре от земли, и упал с глухим тяжелым стуком. «Форд» умчался на невозможной скорости. Соня успела увидеть, что номера его густо замазаны грязью.

Глава третья

Москва, 1921

Когда Михаил Владимирович вошел в палату, больной сел, спустил босые ноги на пол, приветливо заулыбался ему, крепко пожал руку, подмигнул.

–  Что то вы давно не навещали меня, дорогой профессор. Я уж соскучился. Только от одного вашего присутствия боль стихает. Вот что значит настоящий доктор, целитель.

–  Вам больно? Где именно?

–  Ну, нет, это я, конечно, преувеличил. Уже не больно, только щекотно, будто какие то насекомые там ползают, - он пошевелил рукой, и толстые его пальцы на мгновение стали похожи на извивающихся червей.

«Каков актер, - восхищенно подумал профессор, - сколько разных личин у него в запасе».

–  Щекотно, это хорошо. Стало быть, идет заживление, ткани восстанавливаются. Вы лягте, расслабьтесь. Ну, что ж, все замечательно. Сегодня можно снимать швы, и завтра, пожалуй, я вас выпишу.

–  Да уж, пора. Почти неделю тут у вас валяюсь. Непозволительная роскошь.

–  Разве роскошь? Необходимость. Ну ка, язык покажите. Шире рот откройте и повернитесь к свету. А а!

–  А а!

Звук получился глубокий, на басовой ноте. Язык вывалился до подбородка.

–  Вот молодец. Хотя, конечно, никакой вы не молодец. Горло у вас нехорошее, гланды воспаленные. А язык - извольте сами посмотреть, - профессор протянул ему зеркало, - видите, серо желтый, будто мхом зарос. Теперь представьте, такая же дрянь у вас вдоль пищевода, по всей слизистой.

Коба рассматривал себя довольно долго, прятал и опять высовывал язык, щурился, двигал бровями, наконец отложил зеркало.

–  Стало быть, по языку можно судить о внутренностях? Любопытно, а у вас там что, доктор? Разрешите взглянуть?

–  Извольте, - Михаил Владимирович усмехнулся и показал Сталину язык.

–  Чистый, розовый, - констатировал он с некоторой завистью, - ну и как вам это удается?

–  Умеренность во всем, еще древние знали.

–  Хотите сказать, я неумерен? Жру, пью, курю много?

–  М м. К тому же сквернословите совершенно свински.

–  Это что, тоже влияет?

–  А вы думаете, нет?

Коба расхохотался, хлопнул Михаила Владимировича по коленке.

–  Не по нашему, не по марксистски рассуждаете, профессор.

–  Разве у Маркса написано, что сквернословить полезно для здоровья?

Новый взрыв хохота, добродушное покачивание головой, мигание глазом, совсем дружеское, свойское. Поманив профессора пальцем, Сталин горячо дохнул ему в ухо и прошептал:

–  А х… его знает, чего там у него написано. Вы лучше с Ильичем об этом поговорите, он «Капитал» наизусть шпарит.

Дыхание показалось огненным. Михаил Владимирович слегка отстранился, тронул кончиками пальцев лоб Кобы.

–  У вас жара нет?

–  Нет, нет, не беспокойтесь, я уже здоров и готов к дальнейшей борьбе за великое дело освобождения трудящихся.

–  Освобождения от чего, простите?

–  Ну, профессор, это уж совсем нехорошо, не знать азбучных истин. Разве вам неизвестно, что мы освободили людей от неравенства, от эксплуатации и власти денег?

–  Возможно, вы мечтали освободить человека, но освободили зверя в человеке.

–  А если я скажу вам, что именно зверя мы мечтали освободить? Неужели вы не понимаете, что он, зверь, единственная реальность, единственная нелицемерная правда о человеке?

–  О каждом человеке? И о вас тоже?

–  Обо мне?
– Усы слегка задрожали, губы растянулись, но затем лицо застыло, отяжелело, отекло, даже нос стал толще, и никакого следа улыбки не осталось.

Повисла неприятная пауза, и чтобы чем то занять себя, Михаил Владимирович принялся рассматривать книги на тумбочке у кровати.