Чтение онлайн

— Привет, Матвей, — повернулся ко мне Егерь и протянул руку. — Ты на чем приехал?

— Долго рассказывать.

— А новгородские все без спроса в дом входят? — с определенной долей ехидства поинтересовался он.

— Да просто… Не знаю, так получилось.

— Жиртресты умеют наводить тень на плетень, уж в этом им не откажешь, — покачал головой Миша. — А когда голодные, еще сильнее становятся. Не знаю уж, как это у них устроено. Вот тебе и «повезло», — заковычил это слово пальцами Егерь, — я тут Витю как раз воспитываю. Ты чего, дурья башка, на рубежника кинулся?

Егерь обернулся на скулящего жирного человека. Хотя никакого не человека вовсе, конечно.

— Отощал, оголодал. А у него там птичка. Ее сразу почувствовал.

— Птичка, — покачал головой Егерь. — Если бы с этой птичкой что случилось, я бы тебя вот этими руками. Да что там, Матвей бы сам и убил. Куда тебе дураку с рубежником тягаться?

Я умолчал о том, что Витя без труда смял мое сопротивление. Хотя, если разобраться, и сопротивления-то особого не было. Скорее, он застал меня врасплох. Смог бы я одолеть жиртреста? Да, наверное, что смог бы, когда пришел в себя. Вот только не поздно ли было бы?

— Хорошо то, что хорошо кончается, — похлопал меня по плечу Егерь. — А на Витю ты не обижайся. Нечисть, что с нее возьмешь. Давай лучше поболтаем по поводу твоей… птички.

Что самое интересное в сложившейся ситуации, Егерь действительно больше не удостоил Виктора и толикой внимания. Хотя тот периодически гремел цепью, тяжело вздыхал (явно жалуясь на свою судьбу) и жалобно косил глаза. Будто бы винился за произошедшее. Что, собственно, довольно скоро и подтвердил Миша.

— Да хватит там скулить, все равно тебе никто не поверит. На, пожуй, только чтобы ни звука.

И бросил жиртресту сухую краюху хлеба, прежде валяющуюся на полу. Ее Виктор схватил с поражающей для своей комплекции прытью. Лично я чувствовал себя довольно неуютно — Егерь ходил по хижине, пытаясь навести хоть какое-то подобие порядка: поднимал мебель, сгребал носком сапога осколки посуды в кучу, разглядывал уцелевшие травы. А я сидел на табурете почти в центре, не зная, куда себя применить.

— Поразительная сволочь, скажу я тебе, — продолжал Миша, будто ничего серьезного и не случилось, а подобная белиберда происходит тут постоянно. — Первое время мне казалось, что его пагубные привычки можно победить, а потом выяснилось, что и не привычки это вовсе…

— А что? — спросил я.

— Природа хиста. Понимаешь, помимо характера, индивидуальных предпочтений и прочей херни, у каждой нечисти есть своя особенность, присущая только этому виду. Особенность, граничащая с зависимостью. Они могут подолгу держаться — месяц, год, два, но когда-нибудь все равно сорвутся. Нечисть есть нечисть. Поэтому чего на нее обижаться.

— Даже высокоранговая? — спросил я, впервые осознав, как хорошо, что рядом не было Юнии. Едва ли ей понравилось бы, что сейчас говорил Егерь.

— Любая. Говорю же, нечисть есть нечисть. Ее человеком не сделаешь. Не мне тебе, конечно, рассказывать, но чудес не бывает. Даже в нашем мире все подчиняется строгим правилам.

— Когда человек не может объяснить определенную природу вещей, он и называет это чудом, — решил поспорить я.

— Ты напоминаешь мне прыщавого подростка, который считает, что первая давшая ему женщина будет избранницей на всю жизнь. Извиняй за резкость, но так и есть. Поверь мне, не первый год небо копчу. С нечистью можно жить, но приближать ее не надо. У них свои погремушки, у людей свои. И не всегда они находятся рядом. Просто понимай, что если берешь себе на постой нечисть, то будешь нести за нее ответственность. Я вот понимаю.

Он отмахнулся, давая понять, что это разговоры легкие, несерьезные, которые будто и внимания особого не стоят.

— Давай лучше от жиртреста к неразумной нечисти. Короче, как я и говорил, оставить твою… — на мгновение Егерь замер, будто боясь произнести слово вслух, но все же пересилил себя, — грифониху можно. Но для начала надо умаслить местного лешего. А он довольно своеобразный.

— Разве нельзя просто оставить ее здесь?

— Можно. Только тут, как в том анекдоте, есть нюанс. Забрать ты потом ее сможешь лишь силой.

— С чего это?

— Если не заявить права на нечисть, то получится, что она ничейная. Невероятно редкая нечисть, которая живет в лесу. Догадался, о чем я?

Я кивнул, потому что и правда начал догадываться, а Миша между тем продолжил:

— Понимаешь, лешие промеж собой тоже понты колотят. Почище каких-нибудь коммерсов или чиновников. У кого нечисти под рукой больше, у кого владений, у кого тварь какая уникальная. А ты сам подумай, если вдруг заведется здесь грифониха, захочет потом леший ее первому встречному отдавать?

— Я не первый встречный.

— Ты будто не в России живешь. Тут проще всего все промохать, а потом доказывать, что ты не верблюд. Да, да, Новгородское княжество, Тверское, Туровское, а по сути все одно. Поэтому надо сразу на берегу подумать, как и о чем ты с ним будешь разговаривать.

— А ты что подскажешь?

— Лешак тут старый, опытный, временами жесткий. Не дай бог ты свою слабость с ним покажешь, потом уже обратно не отыграешь. Надо обстоятельно ко всему подойти.

— Жесткий, говоришь? — задумался я. — Слушай, а у тебя есть еще хлеб? Только самый обычный.

— Хлеб есть, — спокойно ответил Егерь. — Я его сам пеку. У меня тут, понимаешь ли, вроде как один дополнительный рот, но такой десятерых стоит.

— А зачем ты его вообще держишь?

Виктор даже жевать перестал, обратившись в слух.

— Есть у него определенные плюсы, — почесал небритый подбородок Егерь. — Пусть и небольшие. Да и привык. Скажем так, он мне дорог как память.

Жиртрест обиженно засопел. Так сразу и не поймешь, что именно ему не понравилось: снисходительное обращение к нему в третьем лице или весьма сомнительный комплимент. Я же не стал допытываться.

Вместо этого позаимствовал еще у Егеря соль, потому что обычай требовал не просто явиться с краюхой хлеба, а щедро посолить ее. Мне думалось, что едва ли местный леший такой любитель подобного угощения, но своеобразные поконы и условности — то, что нечисть чтила больше всего. И в этом они очень походили на людей.

К примеру, я часто раньше спорил с бабушкой по поводу религиозных обрядов. Она, как человек православный, следовала им в точности, чего я (как особь, считающая себя прогрессивной) не понимал. Нашим излюбленным спором было: «Почему нельзя мыться на Пасху?».