Чтение онлайн

Из клетки Могуту выпустили, но столкнули в глубокую яму, где до него, судя по засохшим нечистотам, перебывало уже много таких же несчастных...

И потекли однообразные дни плена.

В один из дней в яму к Могуте столкнули высокого худого грека, одетого в чёрную монашескую одежду.

— Мир тебе, узник! — обратился вновь прибывший к Могуте.

— Здоров будь... — ответил боярин, разглядывая грека.

Странным был товарищ по несчастью — избит так, что живого места на лице нет, а глаза сияют.

— Чему радуешься? — спросил его Могута.

— Господь посылает испытания, и нам подобает выдерживать их с честью. Спасителю на кресте было труднее!..

Могута отвернулся, но грек придвинулся ближе к нему и заговорил с таким жаром, словно был он на площади и вокруг него собрались единомышленники:

— Все мы грешники, брат, и надобно нам возблагодарить Господа за то, что послал сии испытания, дабы в безмерной доброте Своей дать нам возможность искупить хотя бы малую часть наших грехов!.. Вы, тавроскифы, блуждаете во мраке, в то время как истина — вот она, совсем рядом! Вы смотрите на страдания как на зло, но это не так. И даже сама смерть, которой боятся люди несведущие, есть величайшее благо и естественное спасение от печалей, тревог и мирской суеты, есть полное и окончательное освобождение от всех бед и страданий...

— А коли так, сделай себе петлю да и кончай страдания, — сердито сказал Могута.

— А вот это — ещё больший грех! — в ужасе округлил глаза пленник. — То, что даровано Богом, может отнять только сам Господь!.. Да ты не печалуйся, брат! Будет угодно Господу — вызволит нас из полона.

Затем пленник опустился на колени и стал сосредоточенно молить своего Бога. Уж что он там шептал, Могута не слушал и скоро заснул.

Утром Могута проснулся — а этот, в чёрной рясе, опять на коленях, опять губы шевелятся, правой рукой быстро-быстро крестится, лбом до самой земли опускается.

Посмотрел на Могуту и улыбнулся, словно дитя несмышлёное.

Подумал Могута, что от такого соседа всякого ждать можно: привидится ему сдуру, будто смерть иноплеменника будет угодна его богам, и запросто задушит, ещё и улыбнётся ласково на прощанье.

Не дожидаясь вопросов Могуты, грек заговорил быстро и плавно:

— Человек создан Творцом для блаженства. Для того блаженства, которое заключается в самом человеке. Если человек добродетелен, то он будет счастлив даже в оковах, потому что невозможно пленить его бессмертную душу. Как бы ни были велики земные страдания добродетельного человека, они временны, смерть прекращает их, а в загробной жизни его ожидает вечное блаженство.

Сверху в яму заглянул стражник, кинул две лепёшки.

Могута взял одну, чёрствую, словно камень, и стал жадно грызть, а собрат по несчастью даже не поглядел на еду.

— Страдающего в нашей юдоли плача добродетельного человека можно сравнить с невольником, который завтра будет венчан на царство. Разве кто-то посмеет назвать такого узника несчастным? Завтра он станет царём!..

— Если сразу выкуп за нас не взяли, завтра нас могут убить, как собак, — проворчал Могута, подбирая крошки с ладони и отправляя их в рот.

— А я говорю тебе: даже единственный волосок не упадёт с головы добродетельного человека без воли Божией!..

Могута снисходительно поглядел на страдальца и отвернулся. Грек погрыз лепёшку и вновь обратился к Могуте:

— У всякого человека есть возможность, дарованная ему Богом, — обрести вечное блаженство... Стоит только уверовать в это...

Могута молчал.

Он не нуждался в вечном блаженстве.

Он желал лишь одного — воли!..

Две лодьи боярина Надёжи подошли к Киеву в пятницу утром, когда на Подоле кипел торг.

Безрадостным было то возвращение, хотя лодьи и были до краёв наполнены заморским товаром.

Прибежала на берег боярыня Радмила, выслушала худые вести и заголосила, катаясь по сырой земле. Как ни утешал её Надёжа, над речным берегом безостановочно неслись рыдания:

— Свет очей моих, Могутушка, на кого ж ты нас покинул?! Как жить нам теперь без тебя?!

Две гречанки жались друг к другу, сидя на дне головной лодьи. Елена изо всех сил крепилась, чтобы не разрыдаться вместе с простоволосой боярыней.

Лодейники хмуро таскали мешки в амбары, убирали в лодейный сарай снасти и вёсла. Кормщики руководили разгрузкой, против обыкновения обходясь без крепких слов.

Послышался топот копыт, и на берег вынеслась полусотня князя Аскольда.

Надёжа сорвал с головы колпак, низко поклонился светлому князю.

— Здоров будь, Надёжа! — спешиваясь и бросая поводья подбежавшему пасынку, сказал Аскольд. — Что слышно в мире?

— Светлый князь, совсем житья не стало от степняков!.. Подстерегли нас на порогах, напали в темноте... Боярина Могуту в полон увели, два десятка лодейников жизни лишили... Доколе нам терпеть от лихих разбойников?!

— А отчего же ты сам ходил, а не с нашим караваном? — укорил его Аскольд. — Наши лодьи все целы.

— Дак ведь хотелось прежде всех в Корсунь прийти, поскорее обернуться, — виновато оправдывался Надёжа.

— А черниц где взял? Тоже в Корсуни купил?

— В Суроже... — не поднимая головы, ответил Надёжа. — В монастыре... Одна из них, сказывали, невестой царьградского императора была... Светлый князь, возьми их себе!..

— И то... — усмехнулся Аскольд. — Успел откупиться, Надёжа... И впредь запомни: не поступай вопреки справедливости, не иди против закона — если и не навредишь себе, всё равно будешь сожалеть о содеянном. За твои разбойные дела достоин ты наказания, но коль черниц мне отдал, так тому и быть — прощаю.

Обернувшись к своим пасынкам, Аскольд негромко скомандовал, и в тот же миг черниц на руках вынесли из лодий, усадили на коней и увезли.

По утрам великий князь Киевский Дир творил суд и расправу.

С утра заполнялась ратниками просторная Пасынча беседа — место ежедневного сбора дружины на смотр, на беседу, на развод караулов, на распределение неотложных работ...

Княжеский Детинец был центром всей жизни Киева. Сюда приводили на расправу воров, пойманных ночью на месте преступления. Здесь княжеские тиуны разбирали тяжбы между горожанами, а сам князь разрешал споры лишь бояр, старцев градских да старших дружинников.

Суд вершился гласно, в присутствии волхва и смердов. Свидетели — видоки, послухи, поручники — впоследствии хранили в памяти решение суда, а также демонстрировали его определённый демократизм.

Личное судебное разбирательство князя отвечало желаниям народа и его вере в справедливость верховного правителя: «Сам князь — без греха, а если и случаются порой злоупотребления, во всяких нарушениях правды повинны бояре да тиуны...»

К Диру, сидевшему на высоком резном крыльце, подбежал запыхавшийся тиун, заглянул в глаза повелителю, дожидаясь, когда можно будет слово молвить.