Чтение онлайн

— Говори, — сказал великий князь.

— На Днепре словене показались. Три большие лодьи.

— Кто идёт и куда?

— Воевода холмградский Вадим с посольством от Гостомысла.

— Добро... Чай, подмоги просить будут? Не иначе, Гостомысл опять в дальний поход собирается, а силёнок своих маловато... Ну, мы подсобить сможем, а, Радомир?..

— Отчего бы и не пособить за хорошую плату? — усмехнулся Радомир и залихватски покрутил усы.

— Аскольду передай, чтоб явился в Детинец. Где Аскольд?

— Поехал в Вышгород, — доложил воевода Радомир и громко загоготал.

— Ты с чего это развеселился? — нахмурился Дир.

— Сказывали люди, будто боярин Надёжа в подарок Аскольду двух черниц греческих привёз, вот он и поехал с ними забавляться!

— А ну, призовите его сюда! — тоном, не предвещающим ничего хорошего, приказал Дир. — Ужо я ему позабавляюсь!.. Мало ему своих баб, так нет же — подавай черниц греческих!.. А ты чего смеёшься?!

— Виноват, княже Дир... — потупился Радомир и постарался перевести разговор на иную тему: — Баяли на торгу, будто бы Гостомысл славгородский рать собирает от всех племён... Будто бы надумали словене отказать варягам в дани.

— Сдумали и сдумали, нам-то что с того? — нахмурился Дир.

— Так ведь не худо бы и нам от хазарской дани избавиться... То-то славно было бы...

— А вот это — не твоего ума дело! — прикрикнул Дир. — Не нами заведено, не нам и отменять.

— Неужто мы слабее Гостомысла? — огорчённо воскликнул воевода.

— Не так-то уж трудно мышцы напрячь — склонить сердце к благоразумию гораздо труднее... Варяги далече, а хазары близко. Варяги сами по себе, а мы через земли хазарские караваны торговые посылаем. Хватит о том, мало у нас других дел?..

Радомир озадаченно почесал в затылке и отошёл подальше от великого князя. В гневе Дир бывал лют и неукротим.

Нетерпимость к переменам была одной из самых главных особенностей великого князя Дира. Любые, даже незначительные изменения сложившегося некогда порядка воспринимались Диром резко отрицательно. Но не потому, что он был труслив или слаб.

Искусством внешней политики всегда считалось умение иметь возможно меньше врагов и возможно больше союзников на долгое время. Бояре были заинтересованы в сегодняшнем благополучии, а о том, что будет завтра и послезавтра, должен быть заботиться только великий князь...

Угроза сложившемуся порядку вещей представлялась Диру как опасность накликать гнев богов не только на себя самого, а на весь народ, подвластный ему. Разумеется, в случае немилости богов во всех бедах и люди и волхвы обвинят в первую голову великого князя...

Дир знал, что угроза для настоящего всегда возникает, когда некие люди, уверовавшие в «светлое будущее», решают, что оно — близко, вот за этой дверью, и распахивают или, что чаще бывает, выламывают эту дверь и падают в бездну, увлекая в своём падении и тех, кто отнюдь не стремился ни к какому «светлому будущему», кому и в настоящем не так уж плохо жилось...

Аскольд вошёл в опочивальню и увидел, что гречанка стоит на коленях в углу, молитвенно склонив голову.

Аскольд остановился, залюбовался молящейся девой.

Когда Аскольд увидел юную деву в лодье боярина Надёжи, в душе его послышался тихий голос: «Это она...»

Наверное, в ту минуту и сам Аскольд не смог бы объяснить — кто «она», но решил, что отберёт её у Надёжи во всяком случае, чего бы это ему ни стоило. Хоть силой, хоть за золото и серебро...

— Иди ко мне, — приказал Аскольд, усаживаясь на край кровати и вытягивая перед собой ноги в сапогах. — Сними обувь мою!..

Гречанка медленно поднялась, приблизилась к Аскольду и почти с нескрываемой ненавистью вымолвила:

— Ты можешь убить меня, но этого я не сделаю...

— Отчего же? — удивился Аскольд. — Я тебе оказываю великую честь, а ты противишься?..

— В чём эта честь состоит? Быть твоей холопкой?

— Не холопкой, а женой, — устало объяснил Аскольд. — Хватит языком молоть попусту, снимай с меня сапоги! По обычаю нашему, если я тебя беру в жёны, ты должна снять обувь мою... Уразумела?

— Могута не заставлял меня снимать с него сапоги.

— Оттого и была ты у него простой наложницей. А у меня станешь женой.

— Это грех, — вздохнула гречанка. — Ты сам грешник, князь, и меня в страшный грех вовлекаешь. Душа твоя, уклонившаяся от добродетели, делается страстною, и рождает грех, и томится грехом, не находя в нём для себя естественного успокоения... Дерево разве имеет по естеству своему червей и всяких иных паразитов внутри себя? Но стоит завестись в нём самой малой гнилости, и в ней тотчас же появляется червь, и сей червь пожирает дерево. Гак душа сама производит зло и бывает истребляема этим самым злом.

— Складно говоришь, — сказал Аскольд.

— А ты выглядишь добрым...

— Это плохо... Народ не любит добрых правителей.

— Мне больше нравятся добрые люди...

— Таких нет на свете! — отрубил Аскольд. — И если кто-то станет убеждать тебя в том, что он желает тебе счастья и благополучия в убыток самому себе, — побей его камнями!.. Не верь ни единому его слову! Ибо всякий желает благополучия прежде всего для себя.

— Неправда, — уже без прежней уверенности в голосе сказала Елена.

— Правда! Ты ещё слишком молода, чтобы перечить мне! В молодости все мы бываем легкомысленными и легковерными. Но затем неизбежно наступает пора расплаты за юношеские мечты.

Аскольд указал рукой на цветастый персидский ковёр, которым было застелено ложе.

— Для того чтобы обрести верный взгляд на мир, достаточно взглянуть на него с изнанки. Погляди, каков этот ковёр снаружи, и загляни с другой стороны. Вместо прекрасного рисунка ты увидишь лишь хитросплетение узелков. Вместо пушистого покрова жёсткие узлы! Рано или поздно каждый человек видит изнанку жизни. Одни люди испытывают при этом глубочайшее разочарование, другие смиряются с тем, что этот мир таков, каков он есть... Но довольно болтать! Иди ко мне...

— Я тебя боюсь, — призналась Елена.

— Чего бояться? Я же не собираюсь тебя убивать.

— Не смерти боится каждый человек, но — страдания!..

— Страдания твои будут сладостны, — пообещал Аскольд. — Ну же, иди ко мне, сними обувь мою!..

И в ту самую минуту, когда Елена, превозмогая стыд и страх, склонилась над зелёными хазарскими сапогами Аскольда, в дверь опочивальни постучали:

— Княже Аскольд!.. Дир требует к себе!..

— Эх, незадача, — огорчённо вздохнул Аскольд, поднимаясь с кровати. — Я скоро вернусь, — пообещал он на прощанье.