Чтение онлайн

Много лет спустя после гибели Мейерхольда Эраст Гарин скажет: "Господи! Какие все мы были наивные идиоты. Если бы кто-нибудь подсмотрел в зеркало будущего!!!"

Летом 1924 года Гарин играет сразу семь ролей в спектакле Мейерхольда под названием "Даешь Европу". Вообще там все роли были разделены на положительные — это коммунисты и те, кто с ними, — и отрицательные — буржуи. Придраться к режиссеру было невозможно. Фокус заключался в другом. Все коммунистические персонажи были смертельно скучными. Когда они произносили свои монологи, публика кашляла, зевала и шуршала. И мгновенно переставала шуршать и кашлять, как только начинались сцены из буржуазной жизни. Джентльмены в смокингах, блестящие морские офицеры со своими дамами в платьях с вырезами до конца спины рассаживались за столиками уютного кафе, а перед ними и вроде как для них начинался американский степ, который сменял чарльстон. И все это под предосудительное дразнящее сопровождение настоящего американского джаза. Специально для "Д.Е." (так в московском театральном обиходе называли спектакль "Даешь Европу") Мейерхольд нанял настоящий американский джаз Сиднея Беше, заехавший тогда в Москву. В собственном мейерхольдовском оркестре играл в будущем знаменитый сценарист Евгений Габрилович: "Я был пианистом джаза, который не знает нот и все играет по вдохновению".

Рекордным случаем игры по вдохновению стал спектакль Мейерхольда по пьесе Эрдмана "Мандат". Причем по вдохновению играли и актеры, и зрители.

Вспоминает актриса Мейерхольда Тяпкина: "В пьесе у Эрдмана один из персонажей проходил под фамилией Чичерин. Мейерхольд сказал: "Товарищи, все-таки Чичерин — такое лицо. Неудобно. Надо кого-нибудь помельче". И предложил заменить Чичерина на Сталина.

Так вот, после того, как Гарин на премьере со сцены произнес имя Сталина, в зале раздалось: "Долой сталинских жуликов! Долой Сталина!" В зале присутствовала вся партийная элита. Аплодисменты перешли в овацию. Когда после спектакля Мейерхольд и Эрдман вышли раскланиваться, происходящее в зале уже просто напоминало демонстрацию. Зал ревел: "Долой Сталина! Долой сталинских ставленников!""

Мейерхольд писал: "Когда работаешь — весело. Я всегда был очень веселым человеком". В книге почетных посетителей театра имени Мейерхольда после спектакля оставили восторженные отзывы Бухарин, Каменев, Фрунзе. Наркомвоенмор Михаил Фрунзе написал: "Не ожидал увидеть и пережить в зале то, что пережил". Через полгода Михаил Фрунзе умрет в Боткинской больнице во время рядовой операции по поводу язвы желудка.

Через год после смерти Фрунзе Мейерхольд ставит "Ревизора". Это декабрь 1926 года и, по сути, уже финал нэпа. В финале "Ревизора", в немой сцене, под звон колоколов из-под авансцены вырастал белый занавес с золотой надписью, возвещающей о приезде настоящего ревизора.

Михаил Фрунзе

В 1928-м Сталин впервые лично запрещает постановку второй пьесы Эрдмана — комедии "Самоубийца". Театр Мейерхольда при этом советское правительство направляет на гастроли в Париж. Из Парижа Мейерхольд официально ходатайствует о разрешении ему и его театру остаться за границей. Мотив: в Советском Союзе ему нечего делать. Ему мягко отказывают, и театр возвращается в Москву. Во времена нэпа Мейерхольд с женой Зинаидой Райх неоднократно бывали в Париже. Как-то сидели они там в маленьком кабаре. Мейерхольд вспомнил знаменитый петербургский дореволюционный артистический клуб "Бродячая собака" и сказал: "Но у нас, в Советском Союзе, теперь всем бродячим собакам — крышка! Вместо бродячих собак — прочно засевшие кабаны с клыками".

Он всегда был превосходно одет. И в Париже, и в Москве. В косоворотке и в фуражке со звездой он ходил давно и совсем недолго. Дочь Зинаиды Райх от Есенина, Татьяна Есенина, вспоминает: "Когда Мейерхольд надевал фрак, можно было упасть навзничь: эта одежда выносила наружу всю его артистичность". Мейерхольд это отлично знал. Красивой женщине Зинаиде Райх приходилось с особой тщательностью подбирать туалеты, чтобы соответствовать ему. В частности на диприемах. В Москве Мейерхольд вообще был окружен иностранцами. Во времена нэпа он не был ограничен в своих контактах. Для Запада в это время он был русским режиссером номер 1. Европейские, американские критики, режиссеры, историки театра ехали и ехали в Москву к Мейерхольду.

3. Н. Райх и В. Э. Мейерхольд

Как ни странно, в 30-е годы иностранных гостей в театре Мейерхольда было не меньше, чем в прежние времена. Театр сделали официальной приманкой для интуристов. Вечерами квартира Мейерхольда также полна иностранцев. Помимо них временами бывает нарком внутренних дел Генрих Ягода, всегда кто-то из его сотрудников. Мейерхольд одевается еще лучше, чем прежде. Костюмы от первых московских портных. Костюмы меняет ежедневно. Галстуки английские, шляпы итальянские. Стиль строгий, консервативный. Вокруг все и в театрах, и в ресторанах в полувоенных френчах "под Сталина", в гимнастерках с кавказскими ремешками, в сапогах и в бурках. И тут Мейерхольд берет и ставит сентиментальную и очень буржуазную пьесу Дюма-сына "Дама с камелиями". Все очень красиво и очень целомудренно. Все любовные сцены крайне сдержанные, но публика в зале каждый вечер плакала. Спектакль шел в разгар страшнейших сталинских репрессий. Мейерхольд, который обычно бежал впереди времени, на сей раз со своим временем абсолютно совпал. Он дал людям возможность свободно плакать в своем театре. Повод для слез за стенами театра был практически у каждого. Жена Мейерхольда Зинаида Райх на сцене в главной роли своей отличной игрой эти слезы оправдывала.

У нас нет возможности составить собственное представление о том, какой актрисой была Зинаида Райх. Тем не менее о ее склонности к импровизации мы можем судить. Однажды она высунулась в окно и подозвала милиционера. Протянув к нему руки, она медленно, почти задыхаясь, произнесла: "Я… верю… в учение… Маркса… Энгельса… Ленина… Сталина".

Великий режиссер Всеволод Мейерхольд был добрым знакомым великого композитора Дмитрия Шостаковича. Свою первую оперу "Нос" Дмитрий Дмитриевич писал на квартире у Мейерхольда и под впечатлением от его "Ревизора". Специально для Мейерхольда и Маяковского Шостакович написал музыку к спектаклю "Клоп". В январе 1936-го имена Мейерхольда и Шостаковича оказались рядом в программе гастролей ленинградского Малого оперного театра. Мейерхольд поставил там "Пиковая даму", а Шостакович написал "Леди Макбет Мценского уезда". Кроме этих двух имен в программе числилось еще одно — Иван Дзержинский с оперой "Тихий Дон".

17 января 1936 года в фойе правительственной ложи филиала Большого театра состоялась беседа товарища Сталина и председателя правительства Молотова с композитором Иваном Дзержинским.

Д. Шостакович и В. Мейерхольд на репетиции оперы "Нос"

В ходе беседы была отмечена "идейно-политическая ценность постановки оперы "Тихий Дон"".

А 28 января в "Правде" выходит эпохальная погромная редакционная статья под заголовком "Сумбур вместо музыки", которая дает старт сталинской борьбе с формализмом в искусстве. Объект этого погрома — опера Шостаковича "Леди Макбет". Статья в "Правде", без сомнения, эпохальная. Во-первых, потому, что впервые в истории большевизма Кремль вышел из границ идеологии и вторгся в сферу самого абстрактного из искусств — в музыку. А во-вторых, идея борьбы с формализмом в искусстве по-сталински гениальна. Определить, ухватить, что такое формализм, невозможно. И значит, бояться будут все. Все будут под колпаком.

Д. Шостакович и В. Мейерхольд

14 марта 1936 года председатель Комитета по делам искусств Керженцев называет Мейерхольда "вождем формалистического направления в советском театре". 20 марта в "Литературной газете" появляется термин "мейерхольдовщина".

В справке секретно-политического отдела Главного управления госбезопасности НКВД СССР об откликах деятелей искусства на статью о Шостаковиче зафиксировано высказывание Мейерхольда: "Шостакович сейчас в очень тяжелом состоянии. Ему звонили из моего театра, чтоб написал новую музыку к "Клопу". Но он сказал, что ничего не может делать. Мне тоже трудно. Несколько раз ловил себя во время работы на мысли — нет, то будет мейерхольдовщина. Надо по-другому".

Наконец Мейерхольд берется за постановку советской пьесы "Одна жизнь" к 20-летию Октября. После генеральной репетиции спектакль запрещен. По сохранившимся воспоминаниям, спектакль был абсолютно безнадежен. Ужасы Гражданской войны были представлены на сцене с небывалой откровенностью. Потрясающее впечатление на зрителей генералки произвела немая сцена прохода по авансцене девушки, изнасилованной взводом красноармейцев. Повторяю, это в спектакле к годовщине революции.

После этого театр Мейерхольда был закрыт. С формулировкой: "Ликвидировать театр как чуждый советскому искусству".

Единственный, кто предложил место безработному Мейерхольду, был Константин Сергеевич Станиславский.

Основатель Художественного театра уже десять лет как был отстранен от работы во МХАТе и руководил оперной студией. Он сказал Мейерхольду: "В Художественном театре я уже больше не хозяин, Всеволод Эмильевич, а вот в опере и в моей студии еще пока распоряжаюсь. И это место — все, что я могу сейчас вам предложить".

В. Э. Мейерхольд на Всесоюзной конференции режиссеров