Чтение онлайн

Этот ахматовский вопрос имеет конкретный ответ.

Первая половина 1946 года — это время активной борьбы между группировкой Берии-Маленкова и Ждановым. Берия и Маленков, за годы войны необыкновенно продвинувшиеся в аппаратной иерархии, в начале 1946 года теряют свои позиции. Берия снят с должности руководителя НКВД. Маленков теряет пост секретаря ЦК по кадрам.

Жданов — второй человек в партии. На месте Маленкова оказывается человек Жданова Кузнецов. В этой ситуации сторона Маленкова в лице начальника Управления агитации и пропаганды Александрова делает ход. Выдвигаются обвинения в провале идеологической работы в ленинградских журналах. Ленинград традиционно воспринимается как ждановская епархия. Сталин любит наблюдать за аппаратными схватками. Ахматова и Зощенко оказываются заложниками аппаратной игры. Но не только ее.

В постановлении 1946 года журналы "Звезда" и "Ленинград" обвиняются в том, что "они культивируют несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада". Это очевидный отголосок начинающейся холодной войны.

5 марта 1946 года в спортивном зале Вестминстерского колледжа в Фултоне, штат Миссури, бывший британский премьер Уинстон Черчилль уже произнес свою знаменитую речь.

Черчилль сказал: "Люди должны быть защищены от двух главных бедствий — войны и тирании. От Штетина на Балтике до Триеста на Адриатике на континент опустился железный занавес". Черчилль впервые произносит эти слова — "железный занавес". "Старые государства Центральной и Восточной Европы — под контролем Москвы, — говорит Черчилль. — Я не верю, что Россия хочет войны. Чего она хочет, так это плодов войны и безграничного распространения своей доктрины. Западные демократии должны стоять вместе. Если мы будем разъединены, нас постигнет катастрофа". Черчилль расшифровывает, какие свободы и права он считает необходимым защищать от Сталина. Это свободные, не сфальсифицированные выборы, это свобода слова, это независимые от исполнительной власти суды. Черчилль говорит: "Это права, которые должны знать в каждом доме. Сталин этого знать не желает".

Бывший премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль — поклонник стихов Ахматовой.

Через неделю после речи Черчилля Сталин дает интервью газете "Правда". Сталин говорит: "Г-н Черчилль стоит на позиции поджигателей войны. Нации проливали кровь в течение пяти лет жестокой войны ради свободы своих стран, а не ради того, чтобы господство гитлеров заменить господством Черчиллей. Установка г-на Черчилля — это призыв к войне с СССР. Г-н Черчилль грубо и беспощадно клевещет как на Москву, так и на соседние с СССР государства. Советский Союз потерял в войне около семи миллионов человек".

У. Черчилль. Фултонская речь

Сталин говорит, что мы потеряли около 7 миллионов. Потом скажут — 20 миллионов. Теперь цифра уходит за 30 миллионов.

В конце ноября 1945 года в Ленинград приехал профессор Оксфордского университета, знаток философии и литературы сэр Исайя Берлин.

В Советском Союзе он представитель британского министерства иностранных дел. Последний раз он видел этот город в 1919 году.

В 1945-м он случайно узнал адрес Ахматовой и запросто пришел к ней в Фонтанный дом. Они говорили о Гумилеве, о его расстреле, о смерти Мандельштама. Разговор прервался из-за неожиданного появления в ахматовском дворе сына Уинстона Черчилля Рандольфа. Он приехал в Ленинград как журналист. Разыскивал сэра Берлина. Сэр Берлин простился с Ахматовой и пришел опять в тот же вечер. По сводкам НКВД, они проговорили с 22 часов до 7 часов утра. Ахматова читает ему "Реквием". Говорит о 1937–1938 годах, об очередях в тюрьму с передачей. Ночью пришел Лев Гумилев. Сэр Берлин говорит Ахматовой: "Я приехал в Ленинград приветствовать вас, единственного и последнего поэта, не только от своего имени, но и от имени всей старой английской культуры. В Оксфорде вас считают самой легендарной женщиной. Вас в Англии переводят с необычайным уважением".

Исайя Берлин

Ахматова говорила близким: "С того дня не было ни разу, чтобы я вышла из Фонтанного дома и со ступенек, ведущих к реке, не поднялся человек и не пошел за мной". Кто-то спросил у Ахматовой: "А как вы знали, что он за вами идет, — оборачивались?" Она ответила: "Когда пойдут за вами, вы не ошибетесь".

После постановления, в 1947-м, в 1948-м Ахматова не пишет стихов. Замсекретаря Союза писателей советский драматург Всеволод Вишневский возмущается: "Меня удивляет то, что Ахматова сейчас молчит. Почему она не отвечает на мнение народа, на мнение партии? Неправильно ведет себя, сугубо индивидуалистически, враждебно". После постановления сын Ахматовой исключен из аспирантуры Института востоковедения. Пойдет библиотекарем в сумасшедший дом на 5-й линии Васильевского острова. Получит там характеристику и сможет защитить диссертацию. Ахматова все время боится ареста сына. В августе 1949-го в Фонтанном доме снова арестовывают Николая Пунина. Николай Николаевич Лунин умрет в лагере.

Ахматова идет на немыслимый для себя шаг. В страхе за сына она пишет стихи, посвященные Сталину: "И благодарного народа/ Вождь слышит голос: "Мы пришли/ Сказать — где Сталин, там свобода,/ Мир и величие земли!""

Стихи не спасают.

Лев Гумилев арестован. Он выйдет из лагеря в 1956-м. Он будет вспоминать, как его допрашивали о визите Берлина к его матери в 1945-м. Он будет рассказывать, как следователь в Лефортовской тюрьме, схватив его за волосы, бил головой о стену, требуя признания о шпионской деятельности Ахматовой в пользу Англии. Лев Гумилев скажет, что в своей жизни он сидел за папу, за себя и за маму. Потом будет случайным людям говорить: "Мама не любила папу, и ее нелюбовь перешла на меня". Для него так и останется невыносимым, что мать не могла спасти его. Из лагеря он писал знакомым: "Пусть будет паскудной судьба, а мама хорошей: так лучше, чем наоборот". А Анна Андреевна в полном одиночестве ему, единственному на свете родному человеку, писала в лагерь: "Пожалей хоть ты меня".

Фото из следственного дела Л. Н. Гумилева

После смерти Сталина, после XX съезда уже в 1965 году Ахматова поедет в Англию, где в Оксфорде она будет увенчана мантией доктора литературы Honoris Causa.

Из Лондона она поедет в Париж, где встретится в отеле "Наполеон" с адресатом многих своих стихов, еще одной давней-давней любовью, с художником Борисом Анрепом. Ему посвящены почти сорок ее стихотворений. Они не виделись с 1917 года, с Февральской революции. Борис Анреп — автор многофигурной мозаики, выложенной в вестибюле лондонской Национальной галереи. Моделью для образа "Сострадание" он выбрал Ахматову.

А в 1946-м после разгромного постановления Ахматова пришла к искусствоведу Харджиеву и сказала: "Меня так ругают! Последними словами…" А он ответил: "Это и есть слава! Разве вы не знали?"

На самом же деле миллионам и миллионам советских людей было не до постановления и не до Ахматовой. Из сообщений с мест: "В Белебеевском районе Башкирской АССР заведующая родильным домом не имеет ни одного платья, пальто надевает на голое тело и ходит в лаптях". Секретари ряда обкомов обратились в ЦК ВКП(б) с уникальной просьбой: разрешить им не проводить 7 ноября 1946 года демонстрацию трудящихся ввиду отсутствия у населения одежды.

Последней премьерой Государственного Еврейского театра, ГОСЕТа, был спектакль под названием "Фрейлехс", то есть "Радость". Сценарий этого спектакля написан художественным руководителем ГОСЕТа Соломоном Михайловичем Михоэлсом.

Главная мысль спектакля выражена тремя словами: "Ам Исраэль хай!" — "Еврейский народ бессмертен!"

Сцена погружена во мрак, под торжественную траурную музыку на горизонте появляется звезда. Одновременно в противоположных концах сцены возникают семь горящих свечей. Они медленно приближаются друг к другу и превращаются в семисвечник — символ победы слабых над сильными, символ героизма еврейского народа. Потом сквозь музыку прорывается голос: "Гасите свечи! Задуйте грусть!"

И сцена заливается ярким солнечным светом. Канва спектакля — традиционный еврейский свадебный обряд. По этой канве расшиты судьбы целого поколения. В песнях и танцах. Спектакль трагический и жизнеутверждающий. Этим спектаклем фактически и заканчивается жизнь Государственного Еврейского театра. Он был там, где теперь московский Театр на Малой Бронной.

В 1947 году Соломону Михайловичу Михоэлсу 57 лет. Как у театрального деятеля и артиста у него невероятная известность. И не только как у артиста. Во время войны в оккупированных городах развешивались его портреты с надписью "Так выглядит еврей!". Фашистским оккупантам принадлежит лозунг "Недалек тот час, когда мы сотрем с лица земли кровавую собаку Михоэлса!" Во время войны руководитель Государственного Еврейского театра Соломон Михоэлс возглавляет Еврейский антифашистский комитет.

Еврейский антифашистский комитет, ЕАК, создается в конце 1941 года. Тогда, в тяжелейший период войны, Михоэлс выступает на большом еврейском антифашистском митинге. По радио звучат его слова: "Братья евреи всего мира!" На интеллигенцию, и еврейскую и нееврейскую, это событие производит сильное впечатление. То, что открыто обращаются к евреям, по радио произносят само слово "еврей", интеллигенцией воспринято как "хороший признак". В СССР все, что касается евреев, всегда означает какой-нибудь признак.