Чтение онлайн

И через полгода он умер. Вертинский не раз говорил, что хотел бы умереть не дома, чтобы его родные не видели "кухни смерти". Вот это получилось так, как он хотел. Он умер в Ленинграде, во время обычных концертных гастролей.

На самом деле, по советским меркам, у Вертинского счастливая судьба на родине. Он на свободе, и ему довелось увидеть страну, в которую он хотел вернуться. Приехавший из Парижа Игорь Криво-шеин в 1951 году уже два года как арестован и осужден на десять лет. Он в Марфинской шарашке, о которой потом напишет Солженицын "В круге первом". Александр Угримов, приехавший в СССР вместе с Кривошеиным, уже три года как в лагере, в шахте в Воркуте. Его жена Ирина Николаевна Угримова едет на родину вопреки своим убеждениям. Она не хотела возвращаться в СССР. Поехала вслед за мужем.

Ее арестуют у сестры на даче под Москвой на Николиной Горе. Дочку отберут и отправят в детприемник. Ирина Николаевна встретится с мужем на пересылке в Кирове. Скажет ему просто: "Вот видишь, я была права". Позже, вспоминая всех виденных им следователей, прокуроров, конвоиров, Угримов скажет про них и про себя: "Ах, как им было смешно и весело смотреть на нас, на этих наивных и глупеньких зверьков — как уморительно они себя ведут, когда их связывают хвостами, отнимают детенышей, мучают и так и сяк. Ах, как забавно! Вот умора-то!"

В 1951-м году жена Угримова Ирина Николаевна в лагере в Ин-те. Жена и сын Кривошеина в Ульяновске.

Они вышли из дома на улице Жан Гужон, где прожили двадцать лет, не взяли с собой ни кастрюль, ни сковородок, только три корзины с вещами, — и оказались в Ульяновске.

Нина Алексеевна Кривошеина идет по улице. На дороге стоят весы. Рядом мужик. За пятьдесят копеек можно взвеситься. Денег смертельно жалко, но она становится на весы. Тридцать шесть килограммов. "Недалеко до узника Бухенвальда!" — думает она и идет дальше.

У нее нет работы. После ареста мужа, бывшего узника Бухенвальда, ее уволили из пединститута, где год после приезда из Парижа она преподавала английский и немецкий.

Вернувшимися из эмиграции занимается Ульяновский отдел переселенческого управления. Возглавляет его чиновница по фамилии Золинова. Нина Кривошеина пишет: "Полного презрения к нам, реэмигрантам, она не могла скрыть. Рассовать этих ci-devant, этих бывших людей, этих ненавистных образованных парижан на самые низкие работы в городе доставляло ей ощутимое удовлетворение".

Она предлагает Нине Кривошеиной работу в Управлении ночных сторожей. А предлагает охранять в тулупе и с ружьем самый большой универмаг Ульяновска в здании бывшей немецкой кирхи. Это предложение Нина Кривошеина принять не в состоянии. Но на него согласится некая старуха. Через неделю на нее нападут бандиты, которыми был полон Ульяновск, исполосуют ножами, ключи вытащат и ограбят магазин.

Страшный был город Ульяновск в 1951 году. Дома после 1917 года не ремонтировались ни разу. Заборы лежали на тротуарах. Балконы на домах обрушились. Нина Кривошеина пишет: "В первый день, когда мы только приехали в Ульяновск, я подумала, что тут, верно, во время войны немцы похозяйничали и что кругом следы бомбежек. Я сказала водителю грузовика, на котором мы ехали: "Ну, видно, город не раз бомбили, до сих пор следы остались". Он долго молчал, а потом ответил: "Нет, нет, тут и вообще немец никогда не был" И добавил: "Бомбежки тоже не было"".

Ни стола, ни стула, ни кастрюли, ни сковороды, ни стакана в Ульяновске купить нельзя. Все, что касается обычной человеческой жизни, в продаже отсутствует.

Уборные в городе — во дворах. Иногда в городе появляется ассенизационный обоз. Это дроги, запряженные быком. На них бочка и рабочий в клеенчатом халате до пят с капюшоном, с черпалкой и ведром. Люди сторожат его перед домом. Один заезд даром. За второй надо платить. Соседи Нины Кривошеиной, председатель финотдела горсовета и его супруга, люди с достатком, платить категорически отказываются. Мы, говорят, во двор не ходим, у нас, говорят, в комнате ведро.

Безработная Нина Кривошеина на барахолке продает последние из парижских вещей. Эта женщина, стоящая на барахолке, из хорошей семьи. Ее отец, Алексей Павлович Мещерский, выпускник петербургского Горного института, директор Сормовского завода.

Он тот, кого теперь называют топ-менеджер, организатор производства в российском машиностроении. Он создатель индустриального концерна из Сормовских, Коломенских, Ижевских и Белорецких заводов. Его уже называют "русский Форд". Он автор плана переноса тяжелой промышленности за Урал. Он предлагает это до Первой мировой войны. Реализовано это будет аврально во Вторую мировую войну. Он член правления Волжского пароходства. Дизельные пароходы его Сормовского завода ходят по Волге. По службе он общается с высокими правительственными чиновниками, губернаторами, инженерами и рабочими. Он много ездил по России и знал Россию не понаслышке.

Алексей Мещерский в промышленности, Александр Кривошеин в аграрной области — это те, кому Россия обязана резким экономическим подъемом начала XX века. Их дети, Нина и Игорь, соединятся уже в эмиграции, в Париже. А до революции, еще в Петербурге, к Нине сватался начинающий композитор Прокофьев. Не сложилось.

Теперь, стоя на ульяновской барахолке, Нина Кривошеина думает: "Продаю плохо, все за полцены. А ведь необходимо поддерживать каждодневную жизнь, чтобы сыну, Никите, казалось, что мы живем нормально, что у нас есть шансы и дальше жить".

Продают шкаф, который был сделан по случаю сразу после приезда из Парижа. Шкаф грузят на ручную тележку, и Никита везет его в комиссионку. Но шкаф покупают у него прямо на улице. Мебели ведь нигде в Ульяновске не купить. Теперь, когда кто-то спрашивает: "На что же вы живете?" — Нина Кривошеина отвечает: "Мы сейчас шкаф едим".

Как-то на Гончаровке Нине Кривошеиной кто-то из знакомых подает милостыню. Она с благодарностью принимает. Потом, годы спустя, она скажет: "А горделивые свои замашки и снобизм я спрятала в тот день далеко и надолго. Нищета и смирение идут рядом. Вместе".

А соседка Нины Кривошеиной, не стесняясь, громко при ней и про нее говорит: "Вот надо же, приехала к нам эта проклятая аристократка с голоду подыхать".

Но тут кто-то из редких знакомых советует пойти к профессору Пединститута Любищеву.

Нина Кривошеина расскажет сыну, что собирается идти к посторонним людям за помощью. Сын, воспитанный в другой жизни, скажет: "Мама, как же это вы, незваная, — к чужим людям? Ведь это ужасно — до чего мы дошли!" Но она, незваная, пойдет и найдет в семье Любищевых отдушину, приют, возможность говорить на понятном ей языке.

Профессор А. А. Любищев

Обычный язык города в это время — грубый и циничный. Одно из характерных выражений: "а я бы ему дала 25 — знал бы как деду дерзить". И всем ясно, что 25 — это срок. Так сталинская карательная лексика входит в бытовой русский язык, в народное сознание и закрепляется в них. Легко, непринужденно и сейчас слетающие с языка "убью!", "убить тебя мало" — особенно часто в разговоре с детьми — это далеко в будущее залетевший привет из сталинского прошлого. До Сталина русский язык такого не знал.