Чтение онлайн

— Покажи врагам, — говорил Бакланов, — что думка твоя не о жизни, а о славе и чести донского казачества.

Так сто лет тому назад, на Кавказе, донским казаком Яковом Петровичем Баклановым было создано в его полку все то, что только много позже, в конце XIX века, постепенно и осторожно начали создавать в Русской армии.

Яков Петрович Бакланов хорошо знал казачью душу, казачье «нутро»; не хуже изучил он и чеченскую и черкесскую природу и знал, как и чем привлечь к себе и тех и других. Бакланов знал, что горцы зовут его «Боклю», считают его чуть ли не самим дьяволом, зовут «Даджал» — диавол, за его всегдашнюю удачу, за его несокрушимую храбрость да, пожалуй, и за внешний вид, так не похожий на горцев. Огромного роста, могучего сложения, с лицом, изрытым оспою, с большим широким носом, с густыми, нависшими на глаза бровями, с глазами, мечущими молнии, все видящими, все примечающими, пронизывающими собеседника, с толстыми губами, с большими усами и темными, развевающимися по ветру бакенбардами был Бакланов своеобразно, величественно красив перед полком. Красив и грозен.

Он не чуждался горцев и умел привлечь к себе сердца многих из них, не только за деньги пошедших служить ему, как лазутчики. Лучшими из них были татары: Али-бей и Ибрагим.

Как-то, в один из дней редкого затишья, очередной казак пришел и Бакланову с докладом:

— Там, ваше высокоблагородие, к вам черкесы какие-то пришли, вас желают видеть.

— Чего им еще надо?

— Так что, — начал казак и засмеялся. — Ибрагимка с ними гутарил… Смешно и сказать… С аула их прислали удостовериться, точно ли вы «даджал»…

— То есть чёрт?

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— А ты сам, как думаешь?

— Чего спрашиваете, ваше высокоблагородие.

— Вот, ей-Богу, чудные! Ну, проси их. Да, проведешь ко мне, а сам выйди.

Бакланов засунул руку в печь и сажей вымазал себе лицо.

Черкесы вошли в хату, стали у дверей и робко жались друг к другу.

Бакланов молча сидел на печи и дико поводил глазами, выворачивая их. Потом он поднялся и медленно, едва переступая ногами и щелкая зубами, стал приближаться к гостям. Те с криком: «Даджал! даджал!» бросились из комнаты.

Не только черкесы и чеченцы, но казаки и солдаты верили, что «сам», то есть дьявол, ему помогает. Отсюда и звали они иногда Бакланова «Асмодеем», влагая в это, им туманное, слово нечто особое, нечеловеческое. Как было им не думать так? Бакланов кидался в самую сечу боя, рубился один против нескольких, стоял во весь рост под пулями — и оставался невредим. Раны сами заживали на нем. И шла между казаков и солдат молва: «Нашего Якова Петровича можно убить только серебряной, заговорённой пулей. С „самим“ знается».

5 декабря 1848 года в Куринском укреплении, где стояли Тенгинский пехотный и 20 казачий полки, пробили тревогу. Горцы напали на батальон Тенгинского полка, занимавшийся в лесу рубкою дров.

Дело было пустое. Как только Баклановские сотни вскочили в лес, чеченцы бросились наутёк. Началась погоня. Один казак, занесенный лошадью, был схвачен чеченцами, да двое свалились, простреленные пулями. Бакланов вдруг пошатнулся на коне и выпустил поводья. Казаки-ординарцы хотели его подхватить, но Бакланов перехватил поводья в правую руку, бешено крикнул: «Вперед!» и помчался через лес вдогонку за сотнями. Пуля перебила ему ключицу. Кровь проступила через рукав желтой черкески и окрасила се. Превозмогая страшную боль — левая рука безжизненно, как плеть, висела у него, — Бакланов продолжал руководить преследованием и боем. Только тогда, когда все было кончено, и казаки сняли с убитых горцев оружие, Бакланов слез с коня и прилёг на бурку. Казак платком перевязал ему рану.

Верхом на куртинском своем жеребце во главе полка Бакланов вернулся в Куринское. Посланные им в горы казаки привели к нему искусного горца — «хакима» (врача).

Вечером, в казарме-бараке, казаки говорили о происшедшем.

— Как же это могло случиться, — спрашивал молодой казак, — что наш получил такую сильную рану? Ить он, гутарили, у нас заговорённый..

— Э! друг, — сказал старый казак, — бывает! С самим чего-нибудь да не поладил… Вот он его и подвел.

— Да ему ить это нисколько и не больно, — вступил в разговор урядник, — потому сила ему дана от Бога страшенная.

Замолчали… Храбрость, выносливость и терпение на боль были у Бакланова так велики, что казаки не верили, что обыкновенный человек мог все это выносить.

Несмотря на жестокую боль в несросшейся ключице, Бакланов через четыре дня был опять на коне и руководил порученными ему войсками. Он был в это время начальником подвижного резерва в Куринском укреплении.

В марте 1849 года Бакланов, как только выпадал свободный денек, стал пропадать из своей квартиры. Возьмет с собою двух — трех пластунов, сядет на коня до света, и уедет. Вернется к ночи. Спрашивать пластунов, куда и зачем ездит командир, был бы напрасный труд. Они были немы, как рыба.

Приближалась Пасха. Вахмистры пришли к Бакланову с докладом.

— Ваше высокоблагородие — ить вот она и Пасха… Людям разговеться будет нечем. Все бараны поедены.

— Экие прорвы станичники, — сказал Бакланов, — да ведь баранов-то этих, почитай, было до тысячи! Ужли же так-таки и поели?

— Поели, ваше высокоблагородие.

— Ну, надо новых купить. Деньги есть.

— Купить ваше высокоблагородие, так что никак невозможно. На линии не продают. Самим надо разговеться. А соседи, мичиковцы, зная наши волчьи повадки, так их запрятали, что и нашими цепкими руками их не добыть.

— Ну, надо добыть. Ступайте себе с Богом.

Вахмистры ушли. Бакланов лег на лежанку и закутался в бурку. Через баклановского драбанта (денщика) казаки знали, что если Бакланов заляжет днем на печь — значит, задумал какой-нибудь набег.

На другой день вахмистры заглянули в хату командира полка; осторожно вызвали драбанта.

— Что твой-то?

— Лежит.

— Лежит. Ну, значит, быть делу. О нас чего-с то думаит.

Доложили сотенным командирам, и те приказали до вечера выкормить лошадей, пораньше поужинать и быть готовыми к выступлению. И — не ошиблись. К вечеру очередные разнесли по сотням командирский приказ: «К восьми часам вечера трем сотням построиться на Грезель-Аульской дороге».

В сумерке мартовского вечера чуть приметили казаки Бакланова, как подъехал он, закутанный в бурку, молча объехал сотни, снял папаху, перекрестился и знаком показал, чтобы сотни следовали за ним. Ни одна трубка не курилась в рядах, ни одно стремя не звякнуло о другое, не было слышно разговора. Точно крались в ночной тишине, неслышно ступая по мягкой дороге, казачьи смышленые кони. Все понимали — нужна тайна.

Спустились в долину, перешли через речку Яман-Су и вошли в горное ущелье. Ночь была темна, как могила; поднялся ветер и закрутил снежною метелью. Не стало видно ушей лошади. Бакланов на крупном сером куртинском жеребце ехал впереди отряда. Вдруг он остановился. Казаки надвинулись на него.