Исторические портреты
Шрифт:
В составе эскадры ушёл в плавание корабль «Князь Владимир», куда назначили мичмана Сенявина.
Около года «Князь Владимир» патрулировал в испанских водах, временами отстаивался в Лиссабоне. Кроме добротной морской практики Сенявин воочию знакомился с бытом и нравами европейской державы, иногда с товарищами гостил на берегу у негоциантов [17] .
По возвращении летом 1782 года мичмана Сенявина назначили в Азовскую флотилию и зачислили в экипаж корвета «Хотин». Вскоре «Хотину» призе лось доставить в Петровскую крепость крымского хана Шагин-Гирея. Там Сенявин впервые увидел князя Потёмкина.
17
...с товарищами гостил на берегу у негоциантов. — В ту пору, в 18 лет, Сенявин, видимо, впервые испытал чувство любви. « Были две сестры англичанки по фамилии Плиус, — вспоминал Сенявин. — Меньшая называлась Нанси, и ей было около 15 лет. Мы один другому очень нравились, я всегда просил её танцевать, она ни с кем почти не танцевала кроме меня, к столу идти — як ней подхожу или она ко мне подбежит и всегда вместе. Она выучила по-русски несколько приветливых слов, говорила мне, я на другой день, выучив по-английски, отвечал ей прилично, и мы так свыклись, что в последний раз на прощание очень скучали и чуть ли не плакали. Это ещё не всё. А будет продолжение, только не скоро, а ровно через 28 лет под конец моей молодости и при начале её старости».
Осенью того года Сенявин был переведён на только что построенный фрегат «Крым», а в январе 1783 года произведён в чин лейтенанта.
Образцового, расторопного офицера присмотрел младший флагман, контр-адмирал Мекензи, и Сенявин 2 мая 1783 года с эскадрой вице-адмирала Федота Клокачева вошёл в Ахтиарскую бухту. Флагман Клокачев сразу оценил Ахтиарскую гавань по достоинству. «О которой могу вам объявить, — сообщал он в письме, — подобной ещё гавани не видали, в Европе действительно таковой хорошей нет; вход в сию гавань самый лучший, натура сама разделила бухту на равные гавани, т.е. военную и купеческую, довольная в каждом лимане глубина, положение ж берегового места хорошее и надёжно к здоровью, словом сказать, лучше нельзя найти к содержанию флота места».
Вскоре Клокачев убыл в Херсон, а новый флагман Мекензи поручил своему адъютанту обустраивать гавань и порт. Томас Мекензи больше занимался личными делами, «спроворил себе дачу», балагур по натуре, он любил повеселиться. «Ко всему этому, адмирал наш, — заметил Сенявин, — очень любил давать празднества и беспрестанно веселиться, что была так же страсть его. В каждое воскресенье и торжественные дни у него обед, а ввечеру бал. Ни свадьба, ни крестины и даже похороны без присутствия его не обходились, везде он бывал, а потом все у него обедают и танцуют всегда почти до рассвета».
Все заботы по строительству порта и города Мекензи постепенно переложил на Сенявина.
Неделями без отдыха метался флаг-офицер по бухточкам и берегам. Договорился с командирами полков — на стройки стали высылать солдат в помощь матросам. Съездил в Балаклаву, подрядил тамошних мастеровых-каменщиков. Не хватало материалов — Сенявин приказал брать камень в Херсонесской бухте. Доставляли на тех же самых карбасах, которые здесь отыскали полгода назад. Мекензи обычно отмахивался от просьб своего флаг-офицера — доложить начальству о нехватке леса, камня, и тогда Сенявин сам обратился в Адмиралтейство.
Постепенно всё наладилось, и весной 1784 года Севастополь уже обозначился первой улицей с каменными домами. Слева от пристани расположились кузницы, склады, шлюпочный эллинг. Инженеры и артиллеристы полков к этому времени укрепили на мысах при входе в Ахтиарскую бухту батареи, сооружённые Суворовым для отражения возможного нападения с моря.
«Построили первую часовню «Святого Николая», — так отметил Сенявин в своих записках это знаменательное событие. — Часовня освящена 6 августа, кузница была готова в три недели, пристань сделана с небольшим в месяц, а в дом перешёл адмирал и дал бал на новоселье 1 ноября. Вот откуда начало города Севастополя».
Осенью корабли эскадры салютовали первенцу херсонских верфей, 70-пушечному кораблю «Слава Екатерины» под командой капитана 1-го ранга Марка Войновича.
Минул год. У самого входа в Южную бухту неподалёку от приметного мыска загрохотал якорь, отданный 50-пушечным фрегатом «Святой Павел». Фрегат встал на якорь лихо, без суеты и излишнего шума. Капитан 1-го ранга Фёдор Ушаков отдал команду:
— Опустить шлюпки. Экипажу дозволено на дна часа съехать на берег.
К прибывшим кораблям Мекензи относился с прохладцей. Больше занимался увеселениями и своими делами. Осенью, когда в Севастополе объявилась ревизия, посланная Потёмкиным, который с того года стал главнокомандующим нового Черноморского флота, Мекензи сразу сказался больным и устранился от проверки. Ревизия обнаружила крупные недостачи, и высочайшим повелением «главный командир» был привлечён к ответственности «за неправильное расходование казённых сумм». После этих событий Мекензи занемог по-настоящему, проболел недолго и после Рождества скончался.
Вместо него Потёмкин назначил своего протеже Войновича. Вступив в должность, Войнович хотел оставить при себе Сенявина флаг-офицером. Сенявин согласился, но попросил:
— Ваше превосходительство, должность сия отлучила меня от службы корабельной. Посему, оставаясь при вас, желал бы предстоящую кампанию самостоятельно судном управлять.
Потёмкин сам указал на Сенявина:
— Нынче с Константинополем сношения обретают важный смысл. Посланник наш, Булгаков, просил надёжного офицера отыскать.
Русский посланник Яков Иванович Булгаков обрадовался новому человеку из России. За двадцать лет дипломатической службы он научился с одного взгляда оценивать людей. Сенявин пришёлся ему явно по душе. За обедом он рассказывал новому знакомому о разных интригах и происках дипломатов в Стамбуле. Частенько они не ладили, но потом сходились и мирились, чтобы сообща воздействовать на Порту.
— Но при всём том, братец вы мой, — попросту говорил посланник, — вся эта шатия — и французы, и пруссаки, и англичане — цель имеют превосходную: вредить как можно больше России-матушке.
Осенью Войнович усиленно просил вернуть Сенявина в Севастополь. Приближался момент выезда из Петербурга императрицы в путешествие по южным областям для обозрения недавно присоединённых провинций. Поездку эту с неимоверным размахом задумал Потёмкин — деньги-то из казны для него лились беспрерывным ручьём.
Едва из Херсона пришло известие, что Екатерина намерена посмотреть Севастополь и флот, как всё в Ахтиарской бухте и вокруг взбудоражилось. Командиры кораблей меняли рангоут и такелаж, шили новые паруса, заказывали новую форму для служителей. Войнович, как только появился Сенявин, вцепился в него мёртвой хваткой. Первым делом он надумал перестроить дом Мекензи под царский дворец, потом помпезно обставить встречу и сопровождение Екатерины от Инкермана до дворца.
Накануне приезда императрицы в Крым Войтовича произвели в контр-адмиралы, а Сенявин стал капитан-лейтенантом.
В жаркий полдень 22 мая 1787 года Екатерина со спутниками приехала в Инкерман. Ещё издали, спускаясь с гор, прибывшие увидели лазурную гладь громадной бухты и застывшие на рейде корабли эскадры.
У пристани, в устье Черной речки, стояли наготове катера, в парадной форме Войнович ожидал Екатерину. Милостиво подав ему руку, Екатерина легко вошла на катер. Дальнейшие события красочно описал Сенявин. «Лишь только катер государыни отвалил от берега и показался штандарт, в то самое время, со всего флота и крепостей салютовали с каждого по 101 выстрелу. Потом поравнявшись, государыне противу середины флота салютовано в другой раз, по прибытии к пристани и снятии штандарта салютовано в третий раз по столько же выстрелов. День ясный клонился к вечеру, теплота воздуха охлаждалась лёгким ветром с моря, и всё это вместе приветствовало шествие государыни наивеликолепным образом.
По прибытии её величества во дворец генерала тет, штаб- и обер-офицеры были представлены и все удостоены руки её величества. Я и капитан Mopcкой артиллерии Юхарин были в это время на корабле заняты некоторыми распоряжениями и представлялись спустя часа два особо.
Когда я целовал руку государыне, тогда князь Григорий Александрович сказал несколько слов в пользу мою. Её величество, изволило подать мне и другую руку и сказало: «Вот ему в другой раз и другая моя рука за хорошую его службу». Я не могу выразить тогдашний мой восторг, а скажу только, что все последующие мои награждения никак уже сравниться с сим не могли. В то время целование царской руки делалось с коленопреклонением, может, я и ошибаюсь, это мне казалось тогда и теперь весьма и очень хорошо». Когда сгустились сумерки, бомбардирское судно, стоящее посреди бухты, открыло ураганный огонь по укреплённому городку на Северной стороне. С третьего выстрела городок загорелся, а после пятого запылали все башни и стены. Гости были поражены меткостью канониров, а Екатерина восхитилась: