Чтение онлайн

– А как вы определили, что он пьян?

– Его шатало, кроме того, в руке у него была бутылка.

– Вы знали, что в тот день у Быкова был конфликт с Уточкиным?

– Нет, про это мне ничего не известно.

– А куда, по-вашему, шел Быков?

– Искать на свою голову приключения! И как вышло – нашел! А если серьезно, он просто пошел в сторону моста и… Подождите… Я, кажется, кое-что вспомнил!

Зверев насторожился и подался вперед:

– Ну да… Когда Быков проходил мимо меня, он вдруг стал махать рукой и мне что-то крикнул.

– Что он крикнул?

– Я не понял – язык у него заплетался. А вообще-то мне показалось, что он увидел кого-то.

– Кого он увидел?

– Я не знаю, но мне показалось, что вдали действительно мелькнул чей-то силуэт.

– И вы его не разглядели. – Зверев выругался про себя. – Может, это был Черноусов?

– Понятия не имею! Я даже не уверен, что там кто-то действительно был. Возможно, мне это просто привиделось.

В отличие от красавчика Шахова, Черноусов, игравший польского гетмана Яна Замойского, был в картине отрицательным персонажем и вполне соответствовал этому образу в жизни. Уже с первой секунды их общения Илья Матвеевич Черноусов совсем не понравился Звереву.

Когда в стремлении встретиться с очередным свидетелем сыщик постучал в дверь, та открылась не сразу. Сначала послышался звук шагов, потом что-то упало, и лишь спустя пару минут дверь отворилась. Перед Зверевым предстал худой, стареющий мужчина с короткой стрижкой и угловатыми чертами лица.

Синяя «ковбойка», бежевые бриджи и восточные домашние сандалии, украшенные бисером, тут же заставили Зверева окрестить актера «маленьким Муком». Однако кроме сандалий в образе Черноусова не было ничего восточного – зеленые выпученные глаза, весьма редкие русые волосы. Рот актера напоминал тугую полоску, а нос был настолько тонок, что об него, по первому впечатлению, можно было порезаться.

– Здравствуйте, я из милиции, – поздоровался Павел.

Черноусов скорчился, достал из кармана платок и громко высморкался.

– Милиция… Да-да, конечно, входите.

В комнате Черноусов подошел к шифоньеру, выдвинул ящик и вытащил из него довольно солидную резную шкатулку красного дерева. Впечатление, произведенное шкатулкой, тут же было испорчено: Черноусов извлек из нее самый заурядный матерчатый кисет и трубку с массивным чубуком. Потянул за бретельку – узел на кисете сразу не развязался. Черноусов выругался, потянул снова и в конце концов справился. Он не спеша набил трубку, чиркнул спичкой и закурил.

Зверев поморщился, он не особо любил запах заурядного самосада, и огляделся. Комната Черноусова отличалась от комнаты Шахова так, как, пожалуй, отличается королевский дворец от загаженного сарая. Здесь все лежало на своих местах, причем лежало так, как будто каждую вещь здесь приклеили. Майор усмехнулся, отметив про себя, какие же все-таки разные люди эти киношники, и без приглашения уселся на ближайший стул.

– Итак, давайте начнем.

Черноусов судорожно закивал:

– Давайте.

– Вы ведь наверняка уже знаете, как был отравлен Качинский?

Черноусов отпрянул и выронил спички:

– Ничего я не знаю!

– Разве Зотов не поделился с вами своими соображениями на этот счет?

– Со мной? Соображениями? Я вообще не понимаю, при чем тут Зотов.

Зверев покачал головой: «Значит, насчет этого Зотов не соврал. Чего же актеришка так нервничает?»

– По-моему, вы первый, кто не знает, что яд Качинскому подмешали в пачку с содой.

– Но я действительно слышу об этом впервые!

– Ну что ж, тогда я сам вам сообщаю об этом. Когда Качинский собрал вас в фойе общежития, у него началась изжога, и Софья Горшкова сделала ему содовый раствор. При этом, по окончании мероприятия, она забыла открытую пачку на окне, и кто-то подсыпал туда сильнейший яд рицин. Отсюда мой первый вопрос: когда вы выходили из фойе, там еще кто-нибудь оставался?

Черноусов выдохнул дым, нахмурил брови:

– Я вышел одним из последних, но в помещении еще оставались Рождественская и Зотов, возможно, Быков, но он ушел прямо вслед за мной. Кажется, так.

– А позже вы не возвращались?

– Не возвращался.

– Что вы делали следующим днем, когда Качинского увезли на «Скорой»?

– Ходил прогуляться, а что?

– И долго вы гуляли?

– Чуть ли не до вечера.

– Когда вернулись?

– Когда явилась милиция и начался обыск.

Зверев выждал паузу:

– А когда вы потеряли кисет?

Черноусов снова вздрогнул:

– Вот мой кисет…

Зверев взял кисет и повертел его в руках.

– Я слышал, что ваш кисет был из кожи, а это простая тряпка…

– Да-да, простите! Я действительно потерял кисет, когда ходил на прогулку, потом долго его искал и на следующий день на рынке купил новый.

Зверев развязал кисет и понюхал его содержимое.

– А табачок-то дрянь! Я это понял сразу, как только вы раскурили трубку.

– Вы правы. Но я же уже сказал, что мой старый кисет пропал. Он был доверху наполнен дорогим английским табаком «Сэмюэл Гавит». Это очень дорогой и хороший табак. Когда кисет пропал, соответственно, пропал и табак. Эту дрянь, которую я курю сейчас, я тоже купил на барахолке. Я пытался отыскать что-нибудь стоящее, но – увы.

Черноусов встал, выбил из трубки остатки табака и убрал ее в шкатулку.

– В день смерти Качинского после посещения барахолки вы вернулись к себе?

– Да.

– Вы выходили после этого?

Черноусов снова вздрогнул.

– Да. Я снова ходил гулять.

– Снова искали кисет?

– Да.

– Во сколько вы вернулись к себе?

– Не помню! Я не смотрел на часы, но это случилось уже затемно.

– Вы видели в тот вечер Быкова?

– Нет.

Зверев отодвинулся назад и сделал паузу.

– У вас все? – робко поинтересовался Черноусов.

– Не совсем. Кто, по-вашему, мог убить Качинского?

Черноусов пожал плечами:

– Я этого не знаю.

– Мне говорили, что он был тиран и многие его ненавидели.

– Может, и так, но я не знаю…

– Качинский во время работы мог оскорбить любого! Это так?

– Наверное.

– Вас он тоже оскорблял?

– Не больше, чем других.

– Но все-таки оскорблял?

– Возможно…

Зверев тихо выругался.