Чтение онлайн

Как-то за обедом тетушка Аграфена спросила отца Григория:

— Какого вы мнения, отец Григорий, об этом молодом американском поэте, Рауле Капабланка, который у нас теперь так популярен?

— Натуральный папуас в перьях.

Тетушка Аграфена, обладая, сама о том не ведая, исключительной интуицией в оценке произведений искусства, подумала про себя о том, что если кто и не понимает ничего в поэзии — то это сам отец Григорий, который с легкостью рифмовал Сибирь и монастырь, а молитвы его собственного сочинения, которые он имел привычку декламировать в присутствии публики, были тяжеловесные и однообразные, как крестный ход.

У нас дома Хосе Рауль тоже никому не нравился, даже прадеду Максиму Максимовичу, хотя он был наиболее либеральным и продвинутым из всех.

— У этого молодой индейца все стихи о дворцах да о жемчугах. Поэзию надо посвящать чему-то, имеющему пользу для жизни, чему-то несущему просвещение, как учит нас Лев Толстой.

И тетя Аграфена стала наконец понимать, гуляя с Раулем по парку в Царском Селе, что на ее глазах сменяется эпоха, и на смену старому времени приходит другой век, которому сама она принадлежит, и, что музыка Рауля звучит мирам, небесам и дорогам, выходящим далеко за рамки провинциального Петербурга. Какая жалость, что кубинцу не суждено было от рождения выглядеть ну хоть малость привлекательнее.

— Где ты нашла этого поэта, похожего на дикаря, который теперь постоянно повсюду таскается рядом с тобой? — интересовались сестры Коробейниковы.

— Вроде бы он родом откуда-то из Южной Америки, или из сельвы, я точно не скажу вам, мы ведь с ним еще совсем недавно знакомы.

— И ты смогла запомнить что-нибудь из стихов, что он тебе читал?

— Да, вот смотри: «…мое сердце отправилось в странствие и возвратившись обрело в себе гармонию священной сельвы».

— Ничего себе, так это действительно красиво звучит.

— И главное, он здесь на хорошей должности.

— Жених дипломат попадается не каждый день.

Тетя Аграфена в результате была отравлена модернизмом, пивом, стихами, Раулем, и это ей позволило отвлечься от неудачных любовных отношений с молодым художником, который был занят рисованием толстухи, и описывал новый мир, который, как оказалось, был ничем иным как надвигающийся ХХ век.

Ранним утром поэт появлялся у себя в отеле Астория рядом с Исаакиевским собором, босой и пьяный, в своем костюме дипломата пошитом из жесткой материи, размякшей от обильно пролитого пива. Рауль говорил только стихами либо на французском, и тете Аграфене нравилось и одно и другое. Под влиянием слушателей Художественной Академии и бульварной прессы, модернизм пробудил в ней женщину, индеец поэт проделал это с ее душой еще раз, и она почувствовала в себе души тысячи женщин, множество женских сердец, мечтавших вырваться из оков своей семьи, модных журналов, женихов на всю жизнь и званных ужинов, словно тюремной клетки из стекла, в которую заключен букет прекрасных роз.

У Рауля был роман с владелицей роскошного особняка, Рауль частенько захаживал к проституткам, но Рауль был королевских кровей, и она была восточной принцессой, когда он приглашал ее ужинать в Палкин в компании аристократов, среди которых был великий князь Константин Константинович, также изъяснявшийся стихами. Тетушка Аграфена не была влюблена в индейца, ни в поэта. Александр Блок называл его негром.

Эта революция, эти безбрежные просторы, которые Рауль привнес в сердце тети Аграфены, под влиянием чтения книжек и газет, формировались также в сердцах неизвестных широкому кругу русских барышень, провинциалок, выросших в гнилом буржуазном окружении, в целомудрии, в ежедневной молитве, в компании семейной портнихи, одной и той же на протяжении всей их жизни, одевавшей их в скромной манере, и в компании жениха, потенциального мужа, согласно устоям царской власти.

С помощью своих книг и публикаций в прессе Рауль сумел покорить сердца Марии Леонидовны, и Марии Евгеньевны, и всех сестер Коробейниковых, и всего того матриархата, в котором родился, и жил, и развивался, или не развивался, мой подростковый рассудок. Индеец жених тетушки Аграфены всем заронил в души морскую трагедию и мечты о странствиях.

Единственное, о чем мечтал Рауль как дипломат, как журналист, или как обе эти его профессии было уехать жить в Париж. Он оставил тете Аграфене стопку открыток и стихов, которые немного времени спустя можно было бы продать за большие деньги. Однако тетя их сохранила до самой смерти и любила пересматривать их во времена одиночества, болезней, душевной пустоты и старения.

Рауль укатил в Париж в роскошном голубом вагоне, и на перроне его провожали все те господа, дворяне или нет, как Константин Константинович, говоривший стихами, как и он сам, большое число молодых модернистов и группа девушек из нашей семьи, с Коробейниковыми и прочими подругами.

Паровоз свистел, набирая ход, модернисты болтали стихами или на французском, Рауль поймал тетю Аграфену за ее музыкальную талию, и на мгновение, под железнодорожным солнцем, медь его кожи блеснула рядом с левкоем платья тети Аграфены.

Таким было прощание.

Рауль пообещал присылать много много стихов и открыток, но так и не написал ни разу. Понятно, что Париж и алкоголь с шахматами его поглотили целиком, узурпировав его душу и его тело. Он как-то сказал тетушке Аграфене: "Есть поэты влажные и поэты сухие. Я поэт влажный." Тетя Аграфена, покинутая и теперь полюбившая по-настоящему, на расстоянии, читала и перечитывала открытки и стихи индейца.

И как раз тогда, возвратившись с этого астрального путешествия в поэзию, во вселенную поэта, больная от низости, от скуки, от печали, от одиночества, от повседневности, решила искать наслаждений.

Глава 5. Любовь разлучная

Премьера “Трех сестер” А.П.Чехова было событием национальным и даже событием европейского масштаба. Чехов был автором века прошедшего, «в очень большой степени века ушедшего» как говорили и говорят в семье Коробейниковых. Однако «Три сестры» это произведение в стиле реализма, а реализм всегда находил у нас поддержку и вызывал интерес у молодежи из религиозных семей.

Прадед Максим Максимович был, как я уже говорил, большим другом отца Григория, поскольку он считал его человеком полным идей, и, поскольку он любил поспорить с ним, в то время как Чехов никогда не говорил о литературе, разве только о деньгах, которые он заработал или сможет заработать благодаря своей литературной деятельности. И кроме всего прочего Чехова никогда не приглашали к нам на большие званные ужины, поскольку дед Николай и бабушка Елизавета считали его неисправимым безбожником. Что касается мамок, тетушек и их подружек, всего нашего матриархата, то Чехов им совсем не нравился поскольку они его считали «вдохновителем идей социализма» как было напечатано в одной из наших газет. Или он просто был для них «ничего особенного».

Он ел суп прихлебывая из тарелки и таким способом мог опрокинуть себе всю тарелку в рот одним махом. И в частности, в одном из своих произведений он имел смелость назвать горошины маленькими пульками, на что тетя Аграфена, считавшаяся у нас авторитетом в литературе благодаря своим отношениям с Раулем, разгневанно обозвала его болваном.

Тетушка Аграфена во время своей болезни чахоткой проводила время за отдыхом, чтением книг и своими печалями. Федор Петрович, врач, рекомендовал ей проводить больше времени на свежем воздухе, избегая, однако, солнечных лучей (как было модно в те времена), и хорошо питаться, избегая излишеств. Я проводил много времени с тетушкой Аграфеной подле ее шезлонга в садике, у каштана, или в ее комнате, сидя у открытого окна. Тетя Аграфена слушала скрипичную музыку и оперы Верди, посылала двойные открытки Николаю II, который в ответ присылал букеты цветов и открытки с короной, не говоря уже о стихах Рауля, которые она берегла у себя, как я уже говорил. Был ли у нее светлый период? Нет. Темными очами смотрела она на яблони в саду, на ее алых губах таял мед, на алых губах, постигших высоты знания недоступные мудрецам. Молодой Пикассо забегал проведать ее всегда очень поздно и дарил множество раздетых и одетых людей, нарисованных его рукой.