Истории любви
Шрифт:
Прадед Максим Максимович объезжал верхом свои поместья. Дедушка Николай с бабушкой, каждый в отдельности друг от друга, молились об исполнении молодой царской семьи православными и патриотическими чувствами. Тетушка Аграфена никуда не выходила из дому, лежала в своем шезлонге под каштаном, с легким румянцем от перенесенной чахотки, и читала поэзию на французском из книжки в желтом переплете. Я оставался с ней все это время и тоже проводил все время за чтением. Я читал трилогию Мережковского "Христос и Антихрист" — очень интересную книгу, которая до сих пор увлекает меня, поскольку люблю я воображать себя кем то, скажем римским императором, поклоняющимся язычеству и преследующим христиан, или безумным гением Леонардо, создающим бессмертные произведения искусства и конструирующим изощренные машины для массового убийства людей.
В моей голове крутился один назойливый вопрос: был ли тайный жених тетушки Аграфены, с которым они уединялись в особняке, царем Николаем; или же это был кто-то другой. Если он действительно был царем, то получается, что он бросил тетушку, чтобы жениться на другой. Причина более чем весомая для ее болезни и уединенного времяпровождения в шезлонге в саду с книжками стихов на французском.
Ведь не каждый день тебя бросает царь.
И с другой стороны: если этот ее любовник только выдавал себя за царя Николая, то, выходит, что тетушка жила иллюзией, мечтой, обманом, также как это вышло у нее и с молодым Пикассо, который предпочел ей толстуху из-за своего "кубизма", и с индейским поэтом Раулем, который укатил от нее в Париж и не написал оттуда ни единой строчки.
Я и понятия не имел, что думала и что чувствовала обо всем этом тетушка Аграфена, но я решил остаться с ней в нашем дворике у каштана, проводить с ней время с глазу на глаз, поскольку меня об этом просило тело, душа, сердце и жизнь женщины, которая могла бы быть, в своем роде, моей матерью, но, к счастью, не была ею, поскольку я, в таком случае, мог бы любить ее иначе, только как это - иначе?
— Этот царь, который оказывается женат, это же ведь он ходил к нам ужинать по четвергам? — спросил я ее внезапно для себя.
– Не знаю малыш.
– Но ты любила его?
– Я его нет.
– Тетя, как ты думаешь, он еще придет к нам в четверг ужинать?
– Боюсь, что нет. Надеюсь, что нет. Мне бы не хотелось его видеть.
(И в самом деле он больше не появлялся у нас. Так никогда и не узнаю я царь это был или нет.)
Тетушка захотела прогуляться, мы выходим с ней из нашего дворика в сад, она держит меня за руку, одетая как для выезда в свет, темная и трагичная, худенькая, осунувшаяся, со следами недавней болезни на лице.
В саду солировала цветущая вишня, тянулись к небу высокие сливы, огромные пихты охватили небо своими крыльями, неся на своей груди бесплодную сливу, цвета старой бронзы во все времена года, безумствовали розы, любимые толстушками, говорили стихами тополя и осины (тополь — это ведь просто серебристая осина, тополь в кителе, как Рауль), распускались с благоуханием кусты магнолий, словно задумчивые головы, и повсюду грелись на солнце коты с ящерицами. В саду был еще один гамак или шезлонг, где и расположилась тетушка Аграфена, а я устроился подле нее на траве. Ястреб, паривший высоко в небе над нами, казалось старался охватить своими крыльями весь видимый горизонт от края и до края.
Глава 7. Комета времени
Комета Галлея была небесным фейерверком, устроенным самим небом, так сказать. Благодаря солнечному затмению комету можно было увидеть на горизонте, что вызывало у всех большой ажиотаж, потому что мы живем в эпоху образования и прогресса, по словам прадеда Максима Максимовича, или потому что люди рады любой возможности задарма развлечься и повеселиться, по словам молодого человека Пикассо.
Молодой Пикассо, похоже, уже завершил работу над образом задницы Саши в стиле кубизма, в его студии стояла большая картина, повернутая лицом к стене, и он даже поговаривал, что скоро собирается уехать от нас в Барселону, чтобы оттуда перебраться в Париж. Конечно, он собирался увезти с собой кубизированные прелести Саши, и в те дни публику в Петербурге больше всего волновало увидеть обнаженные ягодицы юной толстухи и появление кометы Галлея, которая вернется к Земле только лет через сто или что-то около.
Максим Максимович раздал нам всем закопчённые в камине стеклышки, чтобы мы могли наблюдать солнечное затмение, без вреда для глаз. Дедушка Николай и бабушка Елизавета твердили, что комета-это Апокалипсис, что она символизирует пришествие антихриста и конец света, и что лучший способ спастись это уединение и молитва, именно так они поступили, бормоча молитвы в тишине своих комнат и не видя ничего происходящего в небе над нашими головами, пребывая в жутком страхе от того, что ангел или дьявол, хвостом которого была эта комета, придет за ними и за их душами.
Мама с тетушкой Аграфеной взяли меня с собой на крышу, чтобы лучше рассмотреть затмение. С нами на крыше были также сестры Коробейниковы, Мария Леонидовна и Мария Евгеньевна, доктор Федор (немного влюбленный в свою пациентку), Дарья, самая страшненькая из всех, со своим женихом мещанином (давним сослуживцем деда Николая), явился даже призрачный Пикассо, с внешностью продавца зонтиков, вооруженный мольбертом и крайне сосредоточенный в своем стремлении запечатлеть прохождение кометы Галлея.
– Это затмение и эта комета есть проявление кубизма на небесах – говорил он. Вселенная возвращается к кубизму, или, возможно, она всегда в нем и находилась.
Сашенька Коробейникова расхаживая взад-вперед у мольберта художника, судя по всему ревновала его к комете, которая теперь целиком захватила внимание художника, не так давно сфокусированное на ее заднице. Ваня, Ульяна и Галя, отлично справляясь со своими обязанностями, подносили всем прохладительные напитки и ароматные наливки, в то время как приближалось затмение с кометой, либо не приближалось. Внезапно Пикассо посетила гениальная идея, пикассианская:
– Пойдемте смотреть на затмение через стекла в витраже - сказал он тете Аграфене, которую, если не считать кубизма, он любил больше всех на свете.
Тетушка взяла меня за руку, и мы втроем спустились по широкой парадной лестнице к большому оконному витражу у входа в дом, всему усеянному кристаллами: зелеными, красными, синими, желтыми, фиолетовыми, черными. Молодой Пикассо, цыган Пикассо, взял нас, меня и тетю, за руки, и мы ходили группой от одного кристалла к другому, от одного цвета к другому, в этом праздничном калейдоскопе свечений, солнц и небес необычайных. Где-то неподалеку слышалось кудахтанье куриц, усаживающихся удобнее на насесте готовясь ко сну, обыденное поведение для бестолковых животных тварей, столь безразличных к событиям Вселенского масштаба, так редко происходящих в нашей бренной жизни.
– Нарисую ее потом по памяти – сказал Пикассо.
– Это было восхитительно – сказала тетушка Аграфена.
В один момент художник и девушка стояли передо мной взявшись за руки и смотря в глаза друг другу, и мне они казались синими, желтыми, дьявольскими, зелеными, похотливыми, красными, чувственными, загадочными, фиолетовыми, были каким-то сгустком ревности и таинственности.
Такие ли сложные и цветастые взрослые изнутри? Меняют ли они свой цвет поддаваясь мимолетным чувствам или страстям, постоянно беспокоящим их? Очень может быть, ведь у тети Аграфены бывали светлые периоды и периоды темные, и это происходило абсолютно без воздействия красителей.