Чтение онлайн

Я помню, что вначале было слово. И слово это…

***

– Зачем? – спрашиваю я сам себя.

И мысль моя плутает в лабиринтах прошлого, среди полузабытых сновидений и изживших себя идей; мысль моя послана в направлении тягучего сгустка света, пронизанного тысячами то удлиняющихся, то становящихся короче игл-лучей, – того самого света, что переливается всевозможной гаммой цветов и который, увы, вряд ли даст нужный ответ. Но воплощенное Существо знает, что Свету ответ просто неведом. У Света иная, понятная только ему одному задача: его собственное предназначение. И когда-нибудь оно обязательно свершится, а пока что Свет мчится сквозь тьму, перебираясь из одной мертвой системы в другую.

Тот, кого они именуют Сущее, все так же хранит молчание. Да и вообще, оно крайне редко общается с Существом или со Светом, внутри которого Существо передвигается.

– Ты должен искать.

В результате несметное число единиц ничем не исчисляемого времени потрачены на блуждание по уже потухшим либо еще затухающим светилам – от одного к другому, от другого к третьему… Собирая прошлое по крупицам, исследуя ошметки былых эпох, разглядывая тлен уничтоженных планет и галактик – и все это в поисках незнамо чего. А потом дальше, дальше и дальше…

– Таков замысел, – обращается Свет к Существу.

И так было всегда – с того самого мига, как Существо осознало, что оно есть. Замысел, суть которого сокрыта от всех и вся, но который обязательно должен исполниться, иначе… иначе что?

Сущее же упрямо молчит.

Преодолевая один сгинувший мир за другим, перебирая память за памятью, образы и видения, звуки и мысли, давно растаявшие, давно отзвучавшие, давно угасшие, – до бесконечности и далее, в предвечную тишину за ее пределами. А повсюду сплошь тлен; повсюду отголоски прошлого, чего-то яркого и непривычного, бесцельно сгинувшего в пелене времен и черной предельности всякого бытия – (жизни?) – пусть первоначально Существо и не понимало, что именно это значит.

– Думаешь, когда-нибудь мы найдем то, что ищем? – спрашивает Существо.

Огненные иглы на мгновение перестают изменяться, цвета же делаются интенсивнее, а свечение ярче: Свет размышляет. Но он не знает ответа, так как сам является пленником этого непостижимого замысла. Всего лишь орудие для свершения высшей воли.

Но какова эта воля? В чем ее суть?

– Надеюсь, – наконец отвечает Свет.

– Иначе все напрасно, – говорю я, закрывая глаза и растворяясь в омуте прошлого.

***

Я вижу, что тогда – когда-то давно, а может, и в далеком-далеком будущем – я застыл в облаках сжатого газа, неустанно стимулирующего все рецепторы моего естества, и бесконечно курил-курил-курил, выдыхая к тусклым закопченным звездам кислотно-алые кольца туманностей. Я выстраивал из туманностей целые города, населял их жителями и наделял последних примитивнейшим разумом. А еще я устраивал облавы на слезососов. Случалось, что цеплял в одной из сонма альтернативных вероятностей различные формы одних и тех же арахнид и часами совокуплялся с ними в кипящих озерах растраченных эмоций. Удовольствие есть противопоставление скуке, ведь так? Вдобавок мне хотелось, чтобы все выплеснутые в пространство-время эмоции скапливались в виде бурлящей жидкости, в которую я регулярно погружал свое изможденное вечностью естество. Раз мне так хотелось, значит, так оно и было. Те, кто звался или будут зваться моими собеседниками, конечно же, не понимали, с чего бы вдруг мне питать такую страсть к застоялым эмоциональным ваннам и гигантским паукообразным. Но я не виню их за это, ведь в реальности, где эмоциональное соитие и эмоциональный вампиризм сделались основой сосуществования, хотеть можно было всех и вся.

И поначалу мне это действительно нравилось: я был вполне доволен идеей разделить всех тварей на несколько относительно схожих, но при том разительно отличающихся друг от друга типа – единых в своей противоположности типа, – способных порождать новых тварей и острые ощущения лишь слившись в целое. При этом заложенное в них стремление к автономному бытию зачастую вступало в конфликт с жаждой наслаждений, тем самым выливаясь в непреодолимые противоречия. Так все они являлись и будут являться прямым отражением меня, созданные по образу и подобию моему.

Суть расшалившиеся дети.

Суть сбрендившие старики.

Суть паразиты…

Ну и, естественно, так открывалась возможность для определенных эмоциональных маневров.

И я упивался этим.

Некоторое время подобная забава доставляла просто несказанное удовольствие: наблюдать, как твари мечутся меж двух огней – заложенным в них фундаментальным призывом к единению и собственной ментальной природой. Это неразрешимое противоборство расцветало пестрой гаммой наивкуснейших эмоций. А еще мне нравилось, когда оголодавшие арахниды с жадностью рвали мое существо, – делали это сразу после того, как я изливал в них свой яд, свое всеразрушающее семя, свою скуку, а по совместительству – идею. Глупое паучье яростно растаскивало меня по кускам, даже и не подозревая, что в тот момент выплескивает куда больше эмоций, нежели я во время коитуса.

Чуть позже кто-то из моих альтернатив пробуждался, стряхивал с себя плесень чужих предрассудков и предавался размышлениям о бестолковости очередного мира, как и всех предыдущих миров, как и всех не-миров на этом ветвистом дереве вероятностей; пытался охватить все разом, дабы постичь, что же я такое, зачем нужен и, самое главное, как мне побороть опостылевшую обыденность. И во всем этом также не было никакого смысла – сплошное ковыряние среди праха и мертвечины моей памяти. Извечный поиск – но чего?

Ведь я же помню, что так повторялось снова и снова – всюду один только прах и ничего кроме. Несомый холодными или кипящими волнами, гонимый раскаленным или стылым ветром, либо же, повинуясь незримым законам мироздания, блуждающий сквозь пространство и время, обреченный на вечное скитание сквозь мерцание далеких светил, прах этот был всегда. Он был растворен в воде; он искрился в расплавленной магме и остывал на поверхности потухших солнц; он витал в воздухе и выпадал с дождем; он был скован в доисторических ледниках. Пылающие звезды оберегали в себе крошащиеся руины. Разрастающиеся в пространстве червоточины – являющиеся не чем иным, как язвами на моем теле – таили в абсолютной своей тьме все тот же прах. Миры, наделенные атмосферой и увядающей растительностью, скрывали в пышных зарослях неразумных погибающих джунглей отголоски давно минувшего. В недрах планет покоились молчаливые черепки – свидетельства некогда кипевшей там жизни. И даже во тьме пространства, сквозь холодное сияние звезд крупицы праха неслись из ниоткуда в никуда, унося с собой воспоминания о том, чему, вероятней всего, никогда более не суждено повториться. Нет, никогда, ведь все, что могло быть создано – уже было создано, и все, что могло свершиться – уже свершилось.

Так я в который раз цеплялся зубами за собственный хвост.

***

Естественно, тогдашняя моя спутница, Кхе-ре – так я ласково ее называл, – до определенного момента ни о чем не догадывалась. Большую часть времени она мирно дремала в своем аляповато сработанном коконе, восторгаясь пустотой внутри собственного не-сознания. Если она и расспрашивала, о чем я думаю или куда собрался, то я неизменно отвечал, что отправляюсь ловить слезососов. Я врал, и она верила, потому что так и должно было быть – ложь и ревность тоже мои находки, довольно оригинальные, как я считал. Увы, постепенно и ложь с ревностью перестали интриговать, тем самым лишив меня желанных эмоций и, как следствие, ощущения собственного бытия.

Кхе-ре же была, есть и будет наивной и глупой, и это даже не моя заслуга. Кхе-ре сама предпочла стать такой: то ее выбор, а возможность выбирать – единственный мой подарок обитателям этого мира в конкретной точке времени…

Хотя кого я обманываю? Данная тварям свобода воли, конечно же, мнимая, ведь варианты выбора все так же подарены мной. Истинной свободой наделен только я. Увы, это не спасает меня от глупых решений, напротив, глупость порой и вовсе кажется спасением. И знаете что? В определенный момент я даже начал подумывать, будто глупость – это тоже своего рода эмоция.