Чтение онлайн

Особенно тяжелой была работа в осеннее и зимнее время при полной необеспеченности рабочих жилищами, одеждой и лечением. Помещения для „работных людей" строились в расчете только на внешнюю красивость, были похожи на парковые павильоны и почти негодны для жилья. Что касается казенной одежды, то известен только один случай выдачи солдатам холщевых балахонов, да и то затем, чтобы при носке извести и кирпича не обветшали раньше времени „государевы" мундиры. А универсальным лекарством от всех болезней считалась водка, и работные люди были всегда обеспечены кабаками в полной мере.

Неудивительно, что люди массами мерли от голода, от частых эпидемий, случалось замерзали целыми партиями. Беспристрастными свидетелями катастрофической смертности являются длиннейшие архивные ведомости „расходу людей", бесконечные списки тех, которые „бежали и умре". И даже далеко не мягкосердечный Петр, вернувшись из заграницы, был поражен тем, что больные находились „без призрения", что „по улицам мертвые валялись, а от больных ныне остаток милостины просят". Сбегавших от этой каторжной жизни при поимке ждала жестокая расправа: батоги и шпицрутены отпускались в количестве, нередко заменявшем смертную казнь. [1]

[1 См. выставку.]

Для выполнения административных и полицейских функций над целой армией рабочих Петр распорядился „ко всем работам приставить офицеров". Уже в петровскую эпоху значение гвардейского офицерства, состоявшего из дворян, было настолько велико, что не только иностранный архитектор зависел от унтер-офицера, но и „члены сената вставали со своих мест перед поручиком и относились к нему с подобострастием". Надзирателем петергофских работ обыкновенно назначался унтер-офицер Преображенского полка, при помощи нескольких гвардейских солдат представлявший на месте всю полноту государственной власти. Если разнузданный произвол этой дворянской администрации тяжело отзывался даже на сравнительно привилегированных иностранных мастерах, - то нетрудно представить безысходное положение бесправного рабочего люда. Какой-нибудь „ундер-лейтенант" путем побоев и неизменной дубины проводил в жизнь царские указы и осуществлял в Петергофе жестокую диктатуру господствовавшего класса.

„Питергофской канторе предлагается непременно смотреть дабы подлый народ, а неменьше нищие по указанным садам не бродили и чтоб туда отнюдь пускаемы ни были".

Указ 1756 года.

Великолепные царские резиденции XVIII века резко противопоставлялись всей остальной крепостной и нищей России. С укреплением дворянской власти, с безудержным ростом экспло-атации податных сословий, - представители этой власти все более изолировались от тех, кто не принадлежал к привилегированному меньшинству.

Обычно принимало участие в придворной жизни и окружало царский престол только вельможное дворянство, только те, кто по доходам и чинам стояли на самом верху социальной лестницы, занимали первые места в „табели о рангах". Но несколько раз в год двери дворца открывались шире и кроме „знатных обоего пола персон" и „господ чужестранных министров", к дворцовым празднествам допускались более широкие слои дворянства и даже избранные представители,.российского и иностранного купечества". Дорогостоившие увеселения и пышные церемонии должны были лишний раз уверить этих гостей в незыблемости и „божественном" происхождении дворянского государства.

Что касается остальной массы населения, то ее убеждали в этом иными способами. „Подлому народу" строго запрещалось приближение к царскому жилищу. Специальные указы определяли даже внешние отличительные признаки тех, кто не имел в дворянской России ни гражданских, ни человеческих прав. „Наистрожайшим образом и почасту" подтверждалось не допускать в царские сады „матросов, господских ливрейных лакеев и подлого народу, а также у кого волосы не убраны, платки на шее или кто в больших сапогах и сером кафтане". А „людям и крестьянам", виновным в нарушении этого правила, грозили, что „чьи б они ни были, без всякого милосердия сосланы будут в каторжную работу". [1]

[1 См. выставку.]

Эта изоляция царского поместья, это решительное отграничение его от „верноподданной" страны подчеркивалось разными средствами. Наряду с ростом военной и полицейской охраны следует отметить, что подбору смежных владельцев всегда уделялось большое внимание. Царский Петергоф XVIII века был замкнут в широкое кольцо земель или принадлежавших казне, или подаренных наиболее крупным вельможам. Указанные на карте смежных с Петергофом владений имена Разумовских, Чернышевых, Воронцовых, Румянцевых и Сиверсов были свидетельством устойчивости феодальных пережитков и гарантировали полную благонадежность ближайших царских соседей.

Неуклонный рост царской охраны стоял в непосредственной связи с увеличением и усложнением общегосударственного политического розыска, как орудия в борьбе с революционным подъемом угнетенных масс. Сперва охрана царской резиденции почти целиком лежала на гвардейских полках, переводившихся в Петергоф только на лето, на время царского пребывания. Но уже во второй половине XVIII века пугачевское восстание и отзвуки французской революции вызвали учреждение специального бюрократически-полицейского аппарата. В частности при Екатерине II в Петергофе была основана полиция. Тогда же была введена при дворе должность генерал-адъютанта, главная обязанность которого заключалась в том, чтобы „ведать" дворцовые караулы и иметь „в смотрении своем збережение царского здоровья".

Но и военная охрана не теряла своего значения: в начале XIX века три гвардейские полка были переведены в Петергоф на постоянное пребывание. Позже в помощь им появились жандармы и тайная полиция, не случайно учрежденная в ведомстве „собственной его величества" канцелярии. И постепенно „увеселительная" царская резиденция получила специальную охрану из многих сотен человек и превратилась в неприступную крепость самодержавия.

Так классовое назначение царского Петергофа подкреплялось его изолированностью, и судьбы его тесно переплетались со все более непримиримым конфликтом между страной и властью, с тем неустойчивым равновесием, которое называлось Российской империей и поддерживалось изнутри штыком и нагайкой.

„Ея императорское величество соизволила указать сею 29 числа всем знатным обоего пола персонам и знатному шляхетству и господам чужестранным министрам съезжаться в Питергоф ко двору на бал, при чем особы первых пяти классов поздравление приносить имеют". 1752 г.

перед танцевальным залом вводит нас в атмосферу парадного дворца. Ее отделка доведена до последних пределов роскоши и мастерства. Ослепительная позолота вычурных резных украшений, причудливые завитки живописных гирлянд, обрамляющих вензеля Елизаветы, - все это должно было поразить гостя и внушить ему представление об исключительности царского жилища.

Четыре деревянные золоченые фигуры, олицетворяющие времена года, тесно связаны своим исполнением с пышным наддверием. Последнее украшено двумя аллегорическими фигурами, держащими перед императорской короной зеркало и пылающее сердце - символы справедливости и верности. „Дворяне и другие равно находящиеся под Россиею шляхетства, приезжающие туда, где находится государь, сами со своими фамилиями представляемы быть государю имеют для принесения всеподданнейшего своего усердия". Это "усердие" дворянства и преданность его короне подчеркивается и в большой потолочной картине итальянского художника Тарсиа, содержанием которой является возвеличение самодержавия, в частности прославление Елизаветы. Она в виде богини весны несется на пышной колеснице, увитой цветами и окруженной фигурами, олицетворяющими свет, тепло и весенний дождь. Это должно было выражать воцарение Елизаветы, бывшее важным этапом в установлении дворянской диктатуры.