Чтение онлайн

Здесь не место останавливаться на самом ходе борьбы греков с персами, борьбы, имевшей громадное, мировое значение, так как тут дело шло не только о судьбе и независимости Эллады, но и о будущих судьбах исторического мира, о господстве греческой или восточной культуры, тех или других политических начал. Предполагая главные факты Греко-персидских войн известными, мы здесь коснемся лишь тех моментов, которые имеют отношение к внутренней истории Афин – к истории их демократии.

Поход Датиса и Артафрена, закончившийся сражением при Марафоне, был походом и против афинской демократии: в стане персов находился изгнанный тиран Гиппий, владетель Сигея и вассал персидского царя, надеявшийся на возвращение к власти, на содействие сторонников, которые у него еще были в Афинах. В числе таких сторонников молва впоследствии называла даже Алкмеонидов. Говорили, что когда кончилась битва при Марафоне и персы садились уже на корабли, им подан был сигнал, посредством поднятого щита, указывавший на удобный момент для нападения на Афины, и что такой сигнал дали именно Алкмеониды. Геродот (VI, 115, 121 сл.) удивляется этой молве, горячо опровергает обвинение, называя его клеветой, и ссылается на то, что Алкмеониды ненавидели тиранию, много претерпели от нее и больше всех других сделали для освобождения Афин от тиранов. Но и Аристотель в числе «друзей тиранов» около времени Марафонской битвы называет, как мы видели, одного из Алкмеонидов, Мегакла, который подвергся остракизму. Мы слишком мало осведомлены о тогдашнем положении дел в Афинах – источники для этого скудны, и трудно сказать, насколько основательны были подобные обвинения и слухи 85 . Они показывают лишь, каково было тогдашнее настроение, с какой ненавистью относились к Алкмеонидам их враги, какая борьба шла между главами партий. По-видимому, в то время в Афинах, может быть, под влиянием печального исхода Ионийского восстания и падения Милета, произошла реакция. Мы знаем, например, что за несколько лет до Марафонского сражения в архонты был избран несомненный сторонник Писистратидов и их родственник – Гиппарх, сын Харма. Алкмеониды были оттеснены, влияние их пало. На первом месте мы видим представителя не их фамилии, а фамилии Филаидов.

Это был Мильтиад, богатый и могущественный династ, еще недавно владетель Херсонеса Фракийского, родственник и один из преемников того Мильтиада, который во времена Писистрата основал там владение. Во время Скифского похода Дария он, как известно, предлагал разрушить мост на Дунае и затем с опасностью для жизни бежал из Херсонеса в Афины. Сюда он явился с многочисленной свитой, с богатыми сокровищами, с наклонностями династа, с замашками лица, привыкшего властвовать. В сущности, между ним и тогдашними Афинами, с их зародившеюся демократией, было мало общего: Мильтиад не свыкся с республиканским строем Афин, да и афиняне смотрели на него подозрительно, как на бывшего тирана. И на первых же порах враги выступили против Мильтиада с обвинениями по поводу его действий в Херсонесе. На этот раз он вышел оправданным. Его даже избрали в стратеги в тот год, когда персы под начальством Датиса и Артафрена предприняли поход против Греции: Мильтиад, хорошо знавший персов, их сильные и слабые стороны, их тактику и приемы, казался необходимым и самым подходящим вождем в предстоявшей борьбе. И при Марафоне мы видим его главным действующим лицом; номинально главнокомандующим считается еще полемарх, но в действительности на первом плане стоят стратеги, и в особенности Мильтиад. Победой при Марафоне (480 г.), где гоплиты свободных Афин одержали верх над полчищами персидского царя, он блестяще оправдал возлагавшиеся на него надежды.

Пользуясь славой и на этот раз неограниченным доверием, Мильтиад убедил афинян предоставить в его распоряжение флот, отряд войска и денежные средства для дела, о котором он определенно не говорил, но от которого сулил громадные выгоды для Афин. Велики были ожидания народа, но тем сильнее его разочарование, когда оказалось, что предприятие Мильтиада направлено было против одного из Кикладских островов, Пароса, и что оно окончилось полной неудачей. Образ действий Мильтиада вызвал сильный ропот и негодование. Говорили, что Мильтиад предпринял экспедицию против Пароса для удовлетворения лишь личной мести. Таким настроением народа воспользовались враги Мильтиада, во главе которых стоял Ксантипп, связанный с фамилией Алкмеонидов общими интересами и свойством (он был женат на племяннице знаменитого Клисфена). Ксантипп обвинил Мильтиада в государственной измене, в том, что он «обманул народ», и требовал его казни. Больной вследствие полученной во время осады Пароса раны, лежа на носилках, Мильтиад слушал обвинения, сам не будучи в состоянии защищаться. Друзья его указывали на прежние его заслуги, на Марафонскую победу, на завоевание острова Лемноса, и народ вместо смертной казни присудил Мильтиада к денежной пене, как предлагал его защитник, в 50 талантов за причиненный государству ущерб. Мильтиад вскоре умер, и пеня уплачена была его сыном Кимоном.

Так сошел с поприща победитель при Марафоне. В таком отношении афинян к Мильтиаду впоследствии нередко видели «позор для Афин», черную неблагодарность демоса к великому деятелю. Но Геродот, сообщающий об этом эпизоде, напротив, усматривает в исходе процесса – в том, что назначена была денежная пеня, а не смертная казнь, – доказательство расположения народа к Мильтиаду (VI, 136). Английский историк Дж. Грот, в своей «Истории Греции» являющийся «адвокатом афинского демоса», защищает последний от обвинения в неблагодарности, доказывает вину Мильтиада и говорит, что благодарность за прежние заслуги не может доставить деятелю безнаказанность за последующие проступки. По-видимому, афиняне могли опасаться, чтобы пример Мильтиада не нашел подражателей: они не желали, чтобы на будущее время их вожди распоряжались так народными средствами и силами, потому что это могло создать особое положение отдельного лица в государстве, повести к тирании, вовлечь государство в непредвиденные затруднения и опасности. Они находили справедливым, чтобы возмещены были, по крайней мере, понесенные государством убытки.

Вообще в годы, наступившие после Марафонской битвы, в Афинах происходит внутренняя борьба. Тогда впервые, как мы видели, стали применять остракизм; последовал ряд изгнаний – родственника Писистратидов Гиппарха, Алкмеонида Мегакла, обвинителя Мильтиада – Ксантиппа; затем во время борьбы из-за флота подвергся остракизму Аристид. Только ввиду нашествия Ксеркса изгнанники возвращены были на родину раньше срока. Так представители знатных фамилий враждовали между собой; один за другим подвергались они преследованию, не исключая и Алкмеонидов, и должны были на время удалиться из Афин; а демос усиливался: наступал период его владычества…

В 487/86 г. произошла важная по своим последствиям реформа, касавшаяся способа избрания архонтов.

Мы видели, что жребий при избрании архонтов, хотя и в смешанном виде, введен был Солоном. Во время последующих смут и тирании Писистратидов он не применялся: тиранам выгоднее было простое избрание посредством голосования, чтобы иметь возможность проводить своих сторонников. Не восстановил жребия и Клисфен; при нем, по-видимому, удерживался тот же способ избрания архонтов, что и при тиранах. Только спустя три года после Марафонской битвы, в архонтство Телесина, т. е. в 487/86 г. дл Р.Х., система Солона была восстановлена, но с некоторыми изменениями: по свидетельству Аристотеля (Ath. Pol., 22), архонтов стали выбирать жребием по филам из 500 – или, если принимать предложенную некоторыми учеными поправку в тексте, из 100 86 – кандидатов, предварительно избранных (посредством голосования) демотами, т. е. членами дема. Впоследствии – но когда именно, неизвестно – и при предварительном избрании голосование заменено было жребием, но двустепенность выборов осталась как своего рода пережиток, – любопытный пример того консерватизма, желания сохранить по возможности старые формы, которые проявляли иногда афиняне.

Введенный в 487/86 г. способ избрания архонтов, вероятно, стоит в связи с той внутренней борьбой, которая тогда происходила в Афинах. Жребий до некоторой степени должен был устранить или уменьшить поводы к борьбе, ослабить влияние могущественных лиц и фамилий при замещении должностей архонтов. Недаром введение этого способа избрания совпадает с первыми случаями применения остракизма. Но введение жребия при избрании 9 архонтов из столь большого числа предварительно намеченных голосованием кандидатов вместе с тем знаменует собой падение архонтата. Новый способ выборов указывает, что прошло уже то время, когда первый архонт являлся первым лицом в государстве, самым влиятельным сановником, а полемарх – главнокомандующим над военными силами, когда вообще коллегия архонтов играла видную роль в государственном строе. Очевидно, прежнее значение архонтата отошло уже в область прошлого. Прежде в архонты избирались наиболее влиятельные и выдающиеся лица; теперь всякий заурядный афинский гражданин признавался достойным и способным нести обязанности архонта. Перемена эта имела и дальнейшие, чрезвычайно важные следствия: открывалось поле для деятельности «вождя народа», «демагога» 87 ; демагог становится необходимым, хотя сам по себе и не должностным лицом в государстве, фактически главным руководителем народного собрания, внутренней и внешней политики Афин. А из должностных лиц выдвигается на первый план стратег. Таким образом, влияние переходит к демагогу и одному из стратегов. Но в эпоху расцвета афинской демократии, до самой смерти Перикла, демагог и стратег обыкновенно соединяются в одном лице. Раздвоение, пагубный разлад и конфликт обнаруживаются позже…

Жребий в Афинах употреблялся не только при избрании архонтов; мало-помалу, при господстве демократии, он находил себе все большее и большее применение; его стали употреблять при выборе почти на все должности, кроме немногих, преимущественно военных: последние всегда замещались лицами, избираемыми посредством голосования, по понятной причине – должности эти требовали специальных способностей; рискованно было вверять начальство над войском и защиту государства лицам, обязанным своим избранием жребию, т. е. случаю.

Некоторой коррективой при жребии служила докимасия, или «испытание», которому подвергался каждый кандидат на какую бы то ни было должность. Впрочем, это «испытание» касалось не способностей лица или его пригодности для данной должности, а его жизни, его поведения и нравственных качеств, равно как его формальных прав. Например, кандидату в архонты предлагались вопросы: кто его отец и дед и из какого дема? кто его мать и бабка и из какого дема (от архонта требовалось гражданство, по меньшей мере, в третьем колене)? чтит ли он Аполлона Патроя (Отцовского) и Зевса Геркея (Оградного, хранителя домашнего очага)? есть ли могилы предков и где они? хорошо ли обращался с родителями? исполнял ли военную службу и нес ли финансовые повинности? и т. д. В таком же роде была докимасия и при замещении других должностей. Чуть не вся жизнь кандидата могла подвергнуться подобному «испытанию»… Быть должностными лицами могли афинские граждане не моложе 30 лет. Для занятия некоторых должностей – архонтов, казначеев – требовался особый, более высокий ценз. По закону феты вообще не имели права занимать должности; это Солоново установление, оказывается, никогда не было формально отменено даже впоследствии, при полном торжестве демократии. Аристотель говорит, что и в его время, когда у желающего подвергнуться жеребьевке для занятия какой-нибудь должности спрашивали (при докимасии), к какому классу он принадлежит, то ни один не скажет, что он фет (Ath. Pol., 7). Но на практике закон обходился, и в IV в., хотя Солонов закон, по которому казначеи должны быть из пентакосиомедимнов, оставался еще в силе, но в действительности, по свидетельству того же Аристотеля (Ath. Pol., 47), занимать эту должность мог всякий, избранный по жребию, даже и очень бедный. Запрещалось два раза занимать одну и ту же должность, за исключением военных, на которые можно было выбирать одно лицо несколько раз, даже из года в год, и отчасти должности булевта: членом Совета 500 можно было состоять дважды в течение жизни. Булевты подвергались докимасии перед советом, решение которого первоначально имело окончательную силу, впоследствии же допускалась апелляция в суд, дикастерий; архонты должны были подвергаться двойной докимасии – и перед советом, и перед судом, а все прочие должностные лица – только перед последним.

Все должностные лица подлежали контролю, а по окончании срока службы должны были давать отчет в своих действиях; впоследствии, если дело касалось финансовой стороны, то отчет сдавался перед коллегией логистов (причем, во всяком случае, окончательное решение принадлежало суду), а во всем остальном – перед коллегией эвфинов. До сдачи отчета нельзя было быть избираемым на другую должность, отлучаться из страны и свободно распоряжаться своим имуществом.

Эпоха борьбы с персами была тем моментом, когда создались Афины, которые мы видим и в Периклов век. Тогда окончательно определилось направление всей дальнейшей истории их; тогда они вступили на новый путь, которым потом лишь продолжали идти. Тут начало всех последующих явлений, характеризующих афинскую историю V в., – морского могущества Афин, их гегемонии, их чистой демократии. На новую стезю направил их среди опасности со стороны врага гений Фемистокла.

Фемистокл не принадлежал к верхнему слою тогдашней афинской аристократии. Он – человек «новый». Отец его был не из очень знатных; мать – не афинянка, а чужестранка. Фемистокл, следовательно, – не чистокровный афинянин и с точки зрения строгого афинского права должен был считаться даже незаконнорожденным. Не отличался он и образованием. Он сам говорил о себе, что петь и играть на кифаре не учился, но сделать государство великим и богатым умеет. О Фемистокле и его реформатской деятельности, столь важной для Афин, источники говорят, в сущности, очень мало. Зато они сообщают много анекдотов, бросающих тень на него. Редко какая другая личность в греческой истории вызывала такую страстную ненависть врагов. Каких только обвинений не взводили на Фемистокла, – то в излишней расточительности, то в скаредности, то в удивительном коварстве; но особенно подчеркивали его непомерное честолюбие, корыстолюбие, неразборчивость в средствах. Лишь один историк древности вполне оценил значение личности Фемистокла. Это – Фукидид. Он отмечает, как отличительную черту Фемистокла, силу природных дарований, прирожденный проницательный ум, благодаря которому, даже при отсутствии образования, тот мог предусматривать будущее, способность немедленно найтись среди всевозможных обстоятельств, руководить всяким делом, быстро изобретать надлежащий план действий (I, 138). По творчеству мысли, по смелости замыслов Фемистокл является одним из замечательнейших деятелей Эллады. Он, по словам Фукидида (I, 93), первый отважился сказать, что следует держаться моря. Он укрепил Пирей, устроил в нем военную гавань, создал афинский флот и превратил Афины в морскую державу.