История балтийских славян
Шрифт:
Из слов Гельмольда можно заключить также, что балтийские славяне, как сказано, дали Чернобогу в своей мифологии почетное место: его значение было совершенно независимое относительно доброго божества, и он призывался людьми с таким же уважением, как его противник. Но как они с этим значением Чернобога могли согласовать понятие о Божией благости и Божием всемогуществе? Не допуская в вопросе о существовании зла в мире ни персидской системы равенства добра и зла, ни объяснения ветхозаветного и христианского, что зло есть отклонение от Божия устроения, произведенное свободной волей сотворенного духа, каким образом они его решили? Они пришли к самому странному, но с их точки зрения совершенно последовательному и необходимому заключению. Главный их бог, управлявший мирозданием, небом, землей и преисподней, был всемогущ и благ; но все-таки зло присутствовало в его владении, все-таки Чернобог господствовал: как же было примирить всемогущество и благость мироправителя с существованием зла, как божественного начала? Балтийские славяне сказали себе, что добрый бог не допускает зла и не признает его, но как оно существует, то он его не видит и не говорит о нем. В Щетине идол Триглава, изображавший, как было показано, Святовита, имел на глазах и на устах золотые повязки, и по толкованию жрецов, эти повязки именно означали, что их верховный бог не хочет видеть грехов людских, что он молчит о них и как бы о них не ведает.
Нельзя не признать, что эта попытка примирить благость Божию с присутствием зла в мире есть явление замечательное в истории человеческой мысли.
Впрочем, верования балтийских славян о происхождении Чернобога, об отношении его к Творцу мира и окончательной его судьбе совершенно неизвестны; мы не знаем также, стоял ли он совершенно одиноким в их мифологии или имел около себя каких-нибудь второстепенных демонов.
LXX. Жива. — Радигость. — Яровит
Эти три божества, Небесный Бог, творец мира, сын его Святовит, мироправитель, и Чернобог, составляли основу мифологии балтийских славян. Остальные божества менее значительны. Важнейшая между ними была, без сомнения, богиня Жива. Но о ней мы почти ничего не знаем. Гельмольд говорит, что ей по преимуществу поклонялись полабцы, описание же ее Марескалком Турием, компилятором XV века, не может быть принято за надежное свидетельство и, кроме того, не заключает в себе никакого сведения: он говорит только, что ее чтили в Ратиборе (городе полабцев) весельем и невоздержанием, и что идол ее украшен был золотом, серебром и цветами на груди [73] . Но самое имя богини указывает на ее значение: то была богиня жизни; такому существу, конечно, принадлежало в мифологии одно из первых мест. В древнем чешском словаре начала ХIII в., Mater Verborum, она сравнивается с Церерой, богиней плодородия, и называется богиней хлеба, а в другой глоссе толкуется словом богиня вообще. Внутренняя вероятность этих объяснений и связь приведенного памятника с мифологией балтийских славян [74] дают право, мы полагаем, присвоить подобный смысл балтийской Живе; особенно важным кажется нам из этих толкований обширнейшее, т. е. что Жива богиня вообще: в самом деле, она единственная богиня, о которой у балтийских славян упоминается, за исключением, может быть, совершенно неопределенного существа Подаги, и поэтому мы считаем вероятным, что она была в их мифологии вообще олицетворением женской природы, которая боготворилась как даровательница жизни. Святовита Саксон Грамматик представляет нам также богом плодородия: быть может, что Жива была именно соответствующим ему женским существом. По свидетельству Титмара, лютичи также чтили какую-то богиню (имени ее он не записал), и, отправляясь в поход, несли впереди знамена, на которых было ее изображение [75] . Если Жива имела то обширное значение, какое мы в ней предполагаем, то она была именно эта лютицкая богиня, охранявшая народ на войне.
73
Так же ненадежно и неопределенно другое описание идола Живы в Саксонской хронике, составленной в XV в. Ботоном: "Богиня, которую называли Живою, держала руки за спиной, и в одной руке было у нее золотое яблоко, в другой кисть винограда с зеленым листом, и волоса у нее висели до ног". Описания славянских кумиров, какие мы читаем у Ботона и Марескалка Турия, могли, конечно, быть ими выдуманы, но возможно также, и даже довольно вероятно, что эти писатели руководствовались какими-нибудь старыми преданиями: в их время еще жива была в северной Германии память о славянах и славянском язычестве. Во всяком случае, показания этих старых компиляторов никак не могут быть поставлены в один ряд с теми описаниями и изображениями славянских идолов, какие предлагают нам Маш, Потоцкий, Арендт и др. писатели нового времени, XVIII и XIX столетий, поклонники так называемых оботритских древностей, найденных будто бы в Прилльвице: древности эти явный и самый невежественный подлог.
74
Замечательный памятник этот, в котором к списку латинских слов, составленному первоначально в конце IX или начале Х в., не позже 920 г., прибавлены объяснения чешские, и иногда также немецкие, относится к 1202 г. Для толкований мифологических, мог ли чешский глоссатор того времени находить всегда готовый запас понятий в области народной старины? Песни Краледворской рукописи показали нам, как мало было в чешском язычестве определенных мифических личностей в пору его полного процветания и господства; и до позднейших времен оставалось оно при том же характере безличного поклонения природы: приводим в свидетельство любопытные слова летописца Космы Пражского, описывавшего языческие суеверия чешского простонародья в конце XI в., т. е. 200 лет после крещения чехов и 100 лет до составления чешской Mater Verborum.
По вступлении на престол чешский (в 1093 г.), говорит Косма, "князь Брячислав, горевший ревностью к Христианской вере, выгнал из своего государства всех кудесников, вещунов и гадателей, а также срубил он и сжег рощи и деревья, которым во многих местах поклонялся простой народ: суеверные обычаи, которые поселяне, еще полу-язычники, соблюдали на третий и на четвертый день Пятидесятницы, когда они, делая возлияния над источниками, закалывали жертвы в честь бесов; похороны, совершавшиеся в лесах и на полях; языческие игрища, производившиеся на перекрестках будто бы для успокоения душ; наконец, нечестивые игры, которые, исступленные, исполняли над покойником, надев на себя личины и призывая каких-то духов, — все эти мерзости и другие беззаконные выдумки прекратил благой князь и искоренил в Божием народе".
Таким образом и в старинном чешском язычестве, как оно выразилось в песнях Краледворской рукописи, и в позднейшем его состоянии, изображенном Космою, не было почти ничего такого, что соответствовало бы божествам классической древности. Безличными и коллективными существами оно изобиловало, но настоящих мифических личностей оно могло предложить глоссатору не более пяти или шести: Реrun Jupiter, Veles Pan, Lada Venus, Prije Aphrodite, Morana Hecate. Среди хаоса мифологических имен, из которых только немногие принадлежат древнему общеславянскому и чешскому язычеству, а большая часть произвольно придуманы толкователями, мы находим те божества, которым поклонялись балтийские славяне: Святовита, Радигоста, Живу, Белбога и Триглава. Каким образом попали они в старый чешский словарь? Белбог, Триглав, Жива имена такие общие, что могли быть известны и чехам; но можно ли полагать, на основании Вацерадовых глосс XIII века, что древние чехи поклонились Святовиту и Радигосту, когда мы не находим ни малейшего следа этого поклонения ни у них, ни у какого бы то ни было славянского народа, кроме славян балтийских (что найденный в Збруче на Волыне и названный Святовитом каменный истукан не имел ничего общего с арконским богом, доказал проф. Срезневский в своей статье об этой находке), и когда поклонение Святовиту и Радигосту, как мы его знаем у балтийских славян, решительно противоречило характеру язычества чешского и вообще древнеславянского? Нетрудно заметить в исследованиях, которые, опираясь на Вацерадову Mater Verborum переносят в общую мифологию славян Святовита и другие божества племен балтийских, какая от этого происходит путаница. Не лучше ли предположить, что Вацераду были известны главные божества, которые в его время почитались на славянском Поморье, так близко от чешских пределов, у народа, говорившего с чехами почти на одном языке? В ту именно пору ходила громкая молва о великой силе язычества у балтийских славян, о крестовых походах, предпринимавшихся для его истребления, о страшном разрушении Святовитова храма на Ране, — и чешский глоссатор весьма естественно захотел воспользоваться в своем словаре именами славянских богов, имевшими тогда, можно сказать, европейскую известность. Так объясняется для нас помещение балтийских Святовита и Радигостя в чешскую Mater Vеrborum, и вот почему мы почитаем себя вправе принимать этот памятник за одно из современных и верных свидетельств о мифологии балтийских славян. Противопоставляя упадок, или, лучше сказать, забвение, в котором должно было находиться при Вацераде собственно чешское язычество, громкой славе, приобретенной богами балтийскими, мы теперь не поколеблемся признать и остальные божества, Белбога, Триглава и Живу, занесенными в Вацерадов словарь из Балтийской страны, тем более, что вообще существование их в других славянских землях, за исключением Белбога у лужичан, весьма сомнительно.
75
Последние слова относятся, без сомнения, к другому знамени, а не к другой богине, ибо Титмар именно говорит, что одна лютицкая богиня изображена была на знаменах. Изображение это было, кажется, вышитое или нарисованное на самом знамени, а не изваянное на древке, иначе нельзя было бы пробить в нем дыру камнем. Вспомним еще приведенное выше известие того же Титмара, что Сварожич и прочие радигощские боги, одетые в шлемы и латы, имели свои знамена, которые выносились из храма не иначе, как в случае похода, и только пешими, и для тщательного хранения которых поставлены были народом особые жрецы (при знамени лютицкой богини, о котором мы говорили, находились именно такие жрецы, по указанию Титмара). И опять в другом месте Титмар пишет, что "Лютичи шли в поход, неся перед собою своих богов". Речь идет, очевидно, об одних и тех же знаменах Сварожича и других радигощских истуканов, и если Титмар мог назвать эти знамена богами, то следует, кажется, заключить, что на них находились изображения самих божеств. Если мы сблизим все четыре показания Титмара о священных знаменах лютичей, то увидим совершенное сходство в значении и характере этих знамен и не усомнимся причислить знамена богини к числу тех знамен, которые с таким благоговением хранились в Радигоще. Нельзя ли поэтому предположить, что и сама богиня пользовалась поклонением в Радигоще и стояла там в числе истуканов, окружавших Сварожича?
Соединенные в Святовите свойства благого бога плододавца и победоносца являются раздельно в младших богах, Радигосте и Яровите: первый был бог мирный, второй — воинственный.
О Радигосте мы знаем весьма мало. Центр его поклонения находился в Радигоще, городе лютицкой ветви ратарян, о котором мы уже упоминали, и самое имя которого показывает, что он был посвящен Радигосту. В Радигоще, по известному нам свидетельству Титмара, первый бог был Сварожич, т. е. Святовит; Адам Бременский [76] , напротив, называет там главного бога Радигостем. Противоречие это объясняется тем, что Титмар означил божество, которое действительно было у балтийских славян первым и главным, а бременский каноник обратил внимание лишь на того бога, которому храм в Радигоще был в особенности посвящен. В описаниях Титмара и Адама между Святовитом-Сварожичем и Радигостем заметна даже наружная разница: первый носил суровое облачение воина; второй украшен был золотом и имел ложе, покрытое багряницею. В этом видна мирная природа Радигоста, которую необходимо признать уже по его названию, указывающему на радушие и гостеприимство; и то же свойство Радигоста, кажется, имел в виду чешский толкователь латинской Mater Verborum, отождествляя его с Меркурием, богом мирных трудов и торговли.
76
О поклонении славян Радигосту сохранилось воспоминание еще и в легенде об Эббекесдорских мучениках, о которой было говорено. Известный нам Ботон, сочинитель Саксонской хроники, описывает истукан Радигоста следующим образом: "Оботритский идол в Мекленбурге, называвшийся Радигостем, держал на груди щит, на щите была (изображена?) черная буйволиная голова, в руке был у него молот, на голове птица".
Толкователь этот именует тут же Радигоста внуком Кръта. Что это такое за Крът, неизвестно. По неимению лучшего толкования, позволим себе догадку: не предположить ли в небывалом слове Kirtow описку и читать: radihost wnukk Kirsow, т. е. Кръсов; в таком случае Радигост был бы внуком известного у русских славян бога Солнца, Хръса или Хорса [77] , место которого у балтийских славян заступил Святовит.
Богом воинственным по преимуществу, славянским Марсом, был Яровит. Судя по имени, можно предполагать, что символом его был свет или солнце, как начало жгущее, истребительное, ярое. Ему поклонялись, как богу войны, в Волегоще, где один из храмов был посвящен ему. В этом храме висел на стене щит Яровита, чрезвычайной величины, искусной работы, покрытый золотыми пластинками; он почитался такой святыней, что когда висел в храме, никто не смел до него дотронуться, и только в военное время волегощане снимали его со стены и несли перед войском, уверенные в победе под его покровом. Яровиту поклонялись также гаволяне, в Гавельберге, и чествовали его праздником, в который носились по городу разные знамена.
77
Форма Кръс была бы даже древнее, нежели Хръс: из сопоставления в русских памятниках имен Хорс-Дажьбог явствует, что Хорс было одно из мифологических наименований Солнца (Дажьбог есть имя бога Солнца, это достоверно), и действительно, корень кръс, крес означает свет, огонь и т. п., кресево — огниво, и даже кресить, воскресить, где отвлеченное понятие возрождения жизни развилось, очевидно, из образа рождающегося на кремне огня; наконец, санскритское слово кръсану огонь. Что же касается другого имени бога Солнца, Дажьбог, то и оно, кажется, заключает в себе понятие горения, огня: мы не сомневаемся в верности производства этого имени, предложенного впервые, сколько нам известно, почтенным С. П. Микуцким, от древнего корня даг жечь: Дажьбог, таким образом, значит жгучий бог.
LXXI. Частные, местные божества балтийских славян. — Боги коревицкие и др. — Священное копье волынское
Таковы были божества, составлявшие, можно сказать, общую мифологическую систему балтийских славян, признаваемые одинаково всеми их ветвями [78] . Но кроме них существовали еще божества частные, которым поклонялись только отдельные племена, отдельные волости (жупы) в городах своих, даже отдельные семьи, как их называет Саксон Грамматик, противопоставляя их божествам общенародным. Мы уже прежде приводили многозначительные слова Титмара, что "сколько у Балтийских Славян волостей, столько имеется у них храмов и столько обожается язычниками особых бесовских истуканов".
78
Современные свидетели именно называют общими божествами балтийских славян бога Небесного, Святовита и Чернобога; Радигоста одинаково обожали враждебные племена бодричей и лютичей, и в храм его приходили на поклонение со всех концов славянского Поморья; Яровита чтили и на Поморье, и в Стодорской земле; о Живе прямого известия нет, но само имя ее, указывающее на общность ее мифологического значения, может служить верной порукой, что и признание ее было общее.
Число волостей или жуп у балтийских славян было, мы знаем, большое, и каждое из этих маленьких обществ почитало необходимым иметь свой собственный храм и кумир, чтобы ознаменовать и как бы освятить свое самостоятельное существование. Нельзя поэтому считать преувеличенными известия современников о невероятном множестве языческих кумиров у балтийских славян и, например, отвергать показание бранденбургского епископа Герберта, который в грамоте 1114 г. объявляет, что он "для спасения своей души и всех Христиан, и в надежде распространения церкви, преследуя языческие обряды … вместе с немногими спутниками своими и с монахом Адалбером, истребил, насколько мог, многие, бесчисленные идолы", именно, как явствует из сей грамоты, в волости морачан, между Лабой и Гаволой. Нет никакого сомнения, что в этом множестве храмов и кумиров значительное число посвящено было тем главным, общепризнаваемым богам, которые занимали первое место в мифологии балтийских славян: вспомним, как распространено было поклонение Святовиту под разными именами, вспомним и свидетельство о том Саксона Грамматика (где он говорит, что у этого божества, кроме Арконы, были храмы во многих местах). Но строгого единства веры и богослужения не могло быть у народа языческого, и в особенности мифология человекообразная, какая господствовала у балтийских славян, допускала, или, лучше сказать, вызывала величайшее их разнообразие. Таким образом, тот самый писатель, который передал нам сведения о всеобщем на славянском Поморье признании Небесного Бога и всеобщем поклонении Святовиту, Гельмольд, говорит, однако, следующее: "у Славян идолопоклонство многоразличное, и не все они согласуются в одном и том же виде суеверия. У одних божества стоят в капищах, представляясь в вымышленных изображениях истуканов, например, Плунский идол, по имени Подага; другие обитают в лесах или рощах, как Перун, бог Старогардский, и эти не имеют видимых изображений". В этих словах ясно высказано также, что частные божества балтийских славян были двоякого рода: одним присваивались определенные человеческие черты, и они представлялись в идолах, принадлежали, стало быть, ко времени отдельного у балтийских славян мифологического развития; другие были божества безличные, стихийные, точно такие, каким все славянские народы поклонялись первоначально.
Особенно замечательны и более других известны частные божества ранского племени. Как святыня Арконская предназначена была для общего всем балтийским славянам поклонения Святовиту, так другая священная крепость ранского народа принадлежала исключительно его собственным, частным богам. Кореница (у Саксона Karentia, у исландцев Gards, теперь Garz) находилась в южном углу острова Раны; со всех сторон окружали ее трясины и болота, и одна только тропинка, вязкая и опасная, по которой шли, точно вброд, вела к городу; кто с нее хоть немного сбивался в сторону, проваливался в глубокую топь. Пройдя тропинку, попадали на дорогу, которая была проложена между болотом и валом, окружавшим город, и выходила к единственным в валу воротам. В Коренице, как и в Арконе, не было постоянного населения; она предлагала, мы знаем, народу убежище в случае неприятельского нашествия, а в мирное время привлекала лишь поклонников святыни. Этот город, по словам датского историка, "красовался зданиями трех великолепных храмов, отличавшихся блеском превосходного искусства. Кореницким храмам, продолжает Саксон Грамматик, почти столько же уважения снискали частные боги, которым здесь поклонялись, сколько уважения доставило Арконе почитание божества общественного".
Послушаем далее, как он описывает памятники кореницкого идолослужения: "Главное капище окружено было со всех сторон сенями, но стен не было; капище и сени закрыты были завесами из багряницы, крыша лежала на одних столбах… Внутри стоял дубовый истукан, который назывался Руевитом, страшно безобразный, потому что ласточки, прилепив свои гнезда к чертам его лица, покрыли грудь его калом: божество достойное, чтобы его изображение так омерзительно осквернено было птицами. Голова его имела семь человеческих лиц, которые все находились под одним черепом. Столько же настоящих мечей с ножнами, привешенных к одному поясу, прикреплено было искусством ваятеля к бедрам истукана. Восьмой он держал обнаженным в правой руке; меч был крепко прибит к кулаку железным гвоздем, и нельзя было его вынуть, не отбив руки… Толщиною истукан превосходил размеры человеческого тела, высота его была такая, что Абсалон (архиепископ, предводитель датского войска, человек весьма большого роста), стоя на цыпочках, едва мог дотронуться подбородка его секирою, которую носил в руке. Это божество, по значению сходное с Марсом, почиталось властителем войны. Ничего в этом истукане не представлялось приятным для глаза; очертания шершавой резьбы были отвратительно безобразны… Вблизи находился другой храм, посвященный Поревиту; он был о 5 головах, но не носил оружия… Третий храм принадлежал Поренуцию: этот истукан имел 4 лица; пятое было у него на груди, и он левой рукой касался его лба, а правой подбородка".
Только одну важную вещь сказал нам Саксон о кореницкой святыне: что она принадлежала исключительно частному поклонению ранского племени, и что ране так строго отделяли своих племенных богов от богов общенародных, что не хотели даже помещать их в одной ограде. Но о собственном значении кореницких кумиров почти ничего нельзя заключить из Саксонова описания. Дела не уясняет и древняя исландская повесть о подвигах датских королей, которая также упоминает о них. Истукан Руевита (Ринвита по саге о Книтлингах), как видно, был чрезвычайно древний, сделанный, когда искусство резьбы находилось на Ране в самом грубом состоянии, и, в сравнении с ним, кумир арконский предполагает большое художественное усовершенствование. Название этого божества, по-видимому, указывает на бога, по преимуществу принадлежащего Руе, ранам: Руевит, Рановит. Саксон Грамматик изображает его богом войны, но отношение его к другим воинственным божествам балтийских славян, к Святовиту и Яровиту, совершенно неизвестно. Еще менее можем сказать о двух других божествах ранских, мирном боге Поревите и четырехглавом Поренуции; только в имени последнего, мы полагаем, есть несомненная ошибка Саксона или переписчика: нет, кажется, возможности понять это имя иначе, как читая вместо Porenutius — Porunetius: тогда мы получим, по крайней мере, слово, звучащее и имеющее смысл по-славянски, Перунец; но о самом значении этого божества мы, разумеется, не в состоянии ничего заключить из рассказа датского историка.
Книтлинг сага, упоминая об этих божествах под именами, еще более искаженными (Rinvit, Turupid, Puruvit), и рассказывая, что в их капищах хранилось множество денег [79] , золота и серебра, шелка, бумажных тканей красного цвета и тканей пурпуровых, шлемов, мечей, лат и всякого оружия, приводит еще два ранских божества: Рizammarr (Печимира?), чтимого в Ясмунде (восточном полуострове у Раны), и Черноглава или Чарноглова (Tiarnaglofi), с серебряным усом, победоносного бога, которого брали с собой в поход. Последнее наименование относится, кажется, подобно Триглаву, к наружному виду истукана, а не к самому божеству.
79
Именно, по свидетельству Саксона, было в Коренице семь одинаковой величины сундуков, наполненных деньгами, посвященными ранским богам.