История балтийских славян
Шрифт:
Частные божества других племен славянского Поморья еще менее известны, но их существование несомненно доказывается вышеприведенными свидетельствами Титмара и Гельмольда. Только по имени знаем мы плунское божество Подагу [80] и зверинское — Годрага (или, может быть, Гонодрага). Летописец Арнольд, продолжатель Гельмольда, сохранил любопытный намек на второстепенное значение последнего: зверинский (шверинский) епископ Берно (в конце XII в.), ревностный истребитель идолослужения, заставляя славян вместо языческой святыни чтить христианскую, велел им заменить в своем поклонении этого Годрага или Гонодрага одним из святых, именно св. Годегардом епископом. Мы действительно читаем в одной грамоте 1171 г.: "деревня святого Годегарда, что прежде называлась Goderac" [81] .
80
Судя по грамматической форме имени, Подага была существо женское. Не образовано ли имя это из того же корня даг, которое мы находили в названии Дажьбога? Подага значило бы в таком случае Пожигающая, она была бы подруга Святовита, как Сварожича, бога света, или Яровита, и могла бы быть внесена в общую мифологию балтийских славян; но мы, разумеется, не осмеливаемся придать какое бы то ни было значение этим догадкам, основанным на столь сомнительном словопроизводстве.
81
Годрак — теперь Goorstorf (сокращение старого названия Godhardstorp), близ Ростока. Лиш говорит, что на большой Шметтауской карте Мекленбурга у Горсторфа отмечена роща, именуемая доселе Heidenholz (т. е. языческая роща).
В Волыне местную святыню составлял знаменитый, необыкновенной величины столб, на котором водружено было копье. Много столетий, верно, простояло оно в Волыне: насквозь проеденное ржавчиной, железо его, по словам Оттонова жития, не могло бы ни на что пригодиться. Волынцы почитали это копье чем-то божественным, говорили, что оно нетленно, что оно их святыня, защита их родины, знамение победы. К сожалению, нам неизвестно его настоящее значение, составляло ли оно какой-нибудь особенный священный памятник, или принадлежало одному из богов волынских. Средневековые монахи, вообразив по искаженному названию этого города, Юлин, что он основан был Юлием Цезарем, твердо верили и все единогласно писали, что столб с копьем был памятник, воздвигнутый римскому завоевателю, и что сам Юлий обожался волынцами [82] .
82
Из слов Эббона следовало бы заключить, что столб волынский стоял внутри какого-то капища, но это весьма невероятно, по соображению с другими показаниями: когда проповедник Бернгард, едва вошедши в Волын, принялся тотчас рубить священный столб "Юлия Цезаря", то, по-видимому, столб должен был стоять на виду, в открытом месте; притом, если бы столб с копьем находился внутри какого-нибудь здания, мог ли бы он быть таким огромным, каким описывают его очевидцы? Сколько нам известно, балтийские славяне не умели строить высоких храмов и башен. Мы скорее предполагаем ошибку со стороны безымянного составителя третьего Оттонова жития, в рассказе которого мы находим вообще менее точности, чем в житиях, приписываемых Сефриду и Эббону.
LXXII. Остатки стихийного поклонения у балтийских славян. — Сожжение и погребение мертвых
С другой стороны, балтийскими славянами сохранялось еще во многих местах воспоминание о первоначальном славянском богослужении, в котором божества не отделялись от стихий природы. Более всего проявления этой древней религии сохранились у вагров, потому, быть может, что ваграм, отдаленным от Раны, средоточия балтийского язычества, и занятым постоянной борьбой с соседями, труднее было участвовать в религиозном развитии своих соплеменников. Как бы то ни было, вот что рассказывают о вагрской святыне: недалеко от Старого града находилась роща, единственная в том крае; в этой роще стояли, между вековыми деревьями, дубы, посвященные богу Вагрской земли, не имевшему никакого видимого образа; их окружала площадка, обнесенная крепко сбитым деревянным забором, в котором было двое ворот, украшенных отличными фронтонами. Вход за ограду был дозволен только жрецу и тем, кто приходил для жертвоприношения, а также убегавшим от кровной (родовой) мести; для последних это святилище было надежным приютом.
Совершенно переносит нас это описание, сделанное Гельмольдом в конце XII в., в древнейшую пору славянского язычества, к поклонению чешских воинов, воспетых в Краледворском памятнике, которые шли в лес, под деревьями кланяться и приносить жертвы богам невидимым. Как же назывался вагрский бог, обитавший в дубах? У Гельмольда мы читаем имя его двояко: Prone и Prove (Proven); в первом случае представляется искаженное немцем слово Перун, во втором — имя бога было бы Прав, право, что-то вроде литовского Prowе (т. е. право и божество права). Но последнее чтение, хотя и чаще попадающееся в тексте Гельмольда, мы считаем совершенно ложным. Не говоря уже о том, что на существование у славян бога Права (трудно сказать, как бы он назывался, Прав или Право) нет ни малейшего указания, — невозможно, чтобы такому божеству, представителю отвлеченной идеи, воздавалось язычниками поклонение в роще, под священными деревьями, без всякого видимого образа и атрибута: он имел бы непременно и капище, и идол, и все свойственные его значению принадлежности. Перун же был именно главный стихийный бог древней славянской религии; он не нуждался ни в храме, ни в идоле, и, как представителя вещественной силы природы, властвующей над человеком, его присутствие должно было по преимуществу ощущаться язычником в таинственной сени леса. Наконец, вот даже и палеографический довод: компилятор ХV в., Марескалк Турий, везде пишет Prono, Рronе в своих летописях, которые суть только парафразы Гельмольда; стало быть, в той древнейшей рукописи Гельмольда, которой он пользовался, так читалось имя вагрского бога. Подобным образом и брауншвейгский летописец XV же века, Бото, оставивший нам странное и, вероятно, им самим выдуманное описание идола, которым будто бы изображался этот бог в Старом граде, называет его не Prove, а Prono [83] . Появление формы Prove, т. е. Proue, вместо Prone, объясняется весьма легко сходством готических начертаний n и u (=v).
83
Вот Ботоново описание мнимого идола бога Проно в Старом гарде: "он стоял на столе и держал в руках прут железа для (судебных) испытаний и знамя, и были у него длинные уши, венец на голове, на ногах сапоги, и под одною ногою цепь". Если Гельмольд, сам видевший старогардскую святыню, сам рубивший Перуновы дубы, говорит прямо, что у этого бога не было никакого видимого изображения, то все Ботоново сказание должно быть отвергнуто как явная ложь.
Других известий о поклонении балтийских славян Перуну мы не находим; но как имя Белбога сохранилось в одной местности на Поморье, так о Перуне гласит старинная крепостца и деревня близ Барта (напротив о. Раны, на твердой земле); крепостца и деревня эта в грамотах XIII в. называется именно Перун, Перон, Пирун [84] , теперь дер. Прон; и такой переход в звуках этого имени не подтверждает ли нашего мнения о значении вагрского бога Прона как Перуна?
В староградском святилище Перуна мы видим замечательнейший у балтийских славян остаток древнего стихийного поклонения; но следы его существовали по всему славянскому Поморью. Главным предметом его, как кажется, были рощи и деревья. До конца XII в. сохранялись у бодричей в разных местах священные рощи, и Гельмольд говорит о почитании рощ, как о всеобщем у славян обычае, в земле Вагрской; кроме Перуновой рощи под Старым градом были и другие, которые тоже уважались язычниками как святыни [85] ; лютицкий город Радигощ был окружен большим священным нетронутым лесом; в начале XI в., в пределах мерзебургского епископства, в южной части Стодорской земли или в земле лабских сербов, находился Святой бор: так называл его народ, и бор этот был чтим, по словам Титмара, как божество (вернее, кажется, было бы сказать; как жилище божества), и никогда испокон века неприкосновенность его не была нарушена; на маленьком острове Стреле (между Штральзундом и берегом Рюгена) ране чтили как святыню Буковую рощу (так, кажется, она и называлась) [86] , в Щетине, близ кутин или священных храмин, стоял огромный, развесистый дуб, и под ним был прекрасный родник, который народ признавал жилищем божества и чтил с великим благоговением; недалеко от "матери городов Поморских" было другое священное дерево, необыкновенной красоты орешник, принадлежавший какому-то идолу.
84
К этим именам Белбога и Перуна прибавим еще третью местность, получившую также, кажется, имя от одного из богов балтийских славян, деревню Чарноглово в жупе Лошицкой (близ Деммина), теперь Zarnecla: мы знаем о ранском кумире Чарноглове. Впрочем, должно заметить, что недалеко от этой деревни лежала еще деревня Чарневанс, т. е. Черноус.
85
Заметим, что и у залабских саксов (нордалбингов), ближайших соседей вагров, суеверное поклонение рощам, а также источникам, и другие языческие поверья, существовали еще в XII в., хотя они уже при Карле Великом приняли христианство.
86
В Книтлинг саге роща названа Boku. Из рассказа саги не видно, впрочем, находилась ли она на самом острове Стреле, или напротив его, на материке, около того места, где потом возник Штральзунд.
Кроме того, и другие природные места почитались балтийскими славянами. Мы только что упомянули о священном роднике щетинском; есть указание на то, что жители Колобрега на Поморье поклонялись морю, как жилищу каких-то богов. Также чтились и камни. На юго-восточной оконечности Раны, у мыса Gohren (Горного) лежит в море огромный гранитный утес, который до сих пор называется Buskahm, т. е. божий камень. Многие местности на славянском Поморье назывались святыми и, без сомнения, в языческую пору действительно почитались такими, как нам известно о Святом боре; на о. Ране была Святая гора (Свантагора, деревня, теперь Swantow); маленький островок на восток от Раны назывался Святым островом (Сванты востров, теперь Ое, т. е. остров); устье Дивеновы называлось, кажется, Святым устьем, и здесь находилась, на острове Волыне, деревня, которая и теперь еще слывет Swantust; на полуострове, образующем юго-восточную оконечность Раны, мы находим урочище Swantegard: имя это, Сванты гард, т. е. Святой град, есть, очевидно, остаток древнего славянского язычества.
Вообще, славяне клялись, по свидетельству Гельмольда, деревьями, источниками и камнями, и, значит, почитали их священными. Только не видно у них следа древнего и столь важного у прочих славян и у литвы стихийного поклонения огню: не оттого ли, может быть, что именно начало света, солнца и, с тем вместе, конечно, огня, олицетворенное в Святовите, составило главное содержание человекообразной мифологии балтийских славян? Нельзя не заметить при этом, что балтийские славяне, которые в VIII в., как известно из свидетельства св. Бонифация, предавали мертвых сожжению, потом отбросили этот обряд, еще в языческую эпоху, ибо после Бонифация уже нет намека на существование у них такого обычая, который, конечно, не ускользнул бы от внимания Эйнгарда, Видукинда, Титмара, Гельмольда и других историков, близко знакомых с балтийскими славянами и охотно выставлявших то, что они находили у них противного христианским началам.
Искореняя между поморянами все несообразное с христианством, Оттон Бамбергский запрещал им "хоронить мертвых в лесах и на полях и складывать сучья у могил": о сожжении нет и помина. Мы даже, может быть, усомнились бы в справедливости показания Бонифация, если бы за него не говорило непреложное свидетельство урн с пеплом и обожженными костями, в большом числе выкапываемых по всей стране, где жили некогда балтийские славяне; разбросанные среди множества языческих гробниц и курганов с несожженными трупами [87] , урны эти доказывают вместе с тем, что сожжение или погребение умерших не было на Балтийском поморье местным обычаем того или другого края, что одно последовало за другим, как особые фазисы в жизни этого края [88] . Быть может, что балтийские славяне ранее и предавали своих покойников огню, пока они обожали огонь в его непосредственном стихийном образе, и что этот обычай потом постепенно забывался, когда они, в своем развитии, удалились от древнего поклонения стихии. В таком случае мы отнесли бы и торжество антропоморфизма в их религии над старыми общеславянскими началами опять-таки к VIII или IX в., к тому именно времени, когда балтийские славяне выступают на поприще исторической деятельности. Но мы не смеем доверять таким шатким предположениям и не останавливаемся на этой мысли. Какие бы, впрочем, ни были причины, побудившие балтийских славян заменить сожжение трупов погребением, и что бы ни значил у них этот переход, все же он составляет одно из любопытных явлений их внутренней истории.
87
Эти языческие урны и могилы в северной прибалтийской Германии стали в последнее тридцатипятилетие предметом весьма подробного изучения. Между прочими историками особенно замечателен трудами по этой части фон Гагенов (von Hagenow), составитель подробной археологической карты Рюгена и части Померании. Мы считаем не излишним привести здесь общие выводы его о могилах древних ран и поморян, полученные из сопоставления огромного числа этих памятников. Он разделяет их на 8 видов и описывает следующим образом.
"Первый вид. Каменные могилы самого обыкновенного (в Померании и Рюгене) устройства: с двух боков могилы поставлено 4 или 5 больших камней, с внутренней стороны большей частью плоских, а на обоих концах стоит по одному такому же камню, так что вся могила обнесена 8 либо 10 камнями. Нижняя площадь или дно могилы покрыто камешками и крепким цементом, а в местах, где нет камешков, выложено плоскими кусками песчаника или известняка. Внутреннее пространство всегда разгорожено пластами песчаника на каморки, величиною примерно в фут или полтора квадратных, и в них-то обыкновенно находятся секиры, урны, также разные вещицы, служившие для украшения, но часто также кости людей и животных. Все это крепко влеплено в каморках глиною, и потому урны отрываются большей частью уже разбитыми. Часто каморки накрыты сверху плоскими камнями. Слой глины обыкновенно бывает в фут толщины, а на него насыпан слой земли, смешанной с песком и т. п., и с камнями, большими и малыми, которые так крепко вколочены, что вынимать их всегда стоит немалого труда. Слой этот заполняет могилу до верху; над ней обыкновенно лежит несколько больших камней, или непосредственно утвержденных на боковых камнях, или кое-где всаженных между ними. Число этих камней зависит от длины могилы; редко их бывает более четырех. Положение могил обыкновенно в длину с запада на восток, но встречаются и исключения; обыкновенная длина от 16 до 30 футов, ширина от 6 до 10 футов.
Второй вид. Могилы такие же, как первые, с тем только различием, что они обнесены еще вторым, несколько продолговатым, кругом камней, число которых редко превышает 10–20. Камни эти расположены с промежутками от 1,5 до 2 футов и значительно меньше камней, образующих самую могилу. Могилы эти гораздо реже предыдущих. Третий вид. Могилы такие же, как первого вида, но обыкновенно гораздо больше и сложенные из больших камней. Вместо продолговатого круга, как в могилах 3-го вида, они обнесены двумя параллельными рядами камней, которые всегда, с малыми отклонениями, имеют в длину направление с запада на восток. Сама гробница находится неизменно на западном конце, занимая поперечное пространство между рядами камней. Камни лежат обыкновенно в 2,5–3 футах друг от друга, в ряду их бывает штук 20–24, и ряды эти бывают длиною шагов в 50, 60, 70 и даже больше. Внутреннее пространство земли между рядами несколько возвышено, так что верхняя площадь могилы похожа на опрокинутое корыто. На западном конце камни самые большие и высокие, и образуют как бы вход к насыпи. Камни возвышаются часто больше чем на 7 футов над поверхностью земли, и бывают толщиною футов в 5–6. Такого рода могил найдено весьма мало. Я назову подразделением этого вида те сооружения, которые, будучи во всем подобны вышеописанным, представляют гробницу не на конце, между параллельными рядами камней, а в самой середине, причем камни не возвышаются над поверхностью земли, а врыты с нею в уровень. И эти могилы тоже редки. Четвертый вид. Высокий насыпной курган, высотой часто в 20–25 футов, имеющий в окружности шагов от 50 до 70. Внутри, в самом основании насыпи, стоят урны и другие сосуды, обыкновенно между плоскими камнями. Такие могилы особенно часто попадаются на Рюгене. Пятый вид. Курган, сложенный из мелкого и крупного булыжника, на который насыпан сверху слой земли толщиною в 2–3 фута. Высота и объем тот же, что в предыдущем разряде, от которого эти могилы снаружи ничем не отличаются. Вероятно, курганы обоих описанных видов были прежде огорожены у подошвы большими камнями: теперь видны только следы этого, ибо дождь, смывая насыпную землю, расширял окружность курганов и покрывал камни, а многие из них также увозились для разного употребления. Шестой вид. Конусообразные земляные курганы, гораздо меньше предыдущих, футов в 3–6 высотой. Окружность бывает весьма различна, от 12 и до 40 шагов. Часто, можно даже сказать, обыкновенно, эти курганы огорожены камнями, и насыпаны из земли с камнями. Большей частью их стоит вместе множество. В них редко можно найти что-нибудь замечательное, обыкновенно они заключают в себе только остатки костей, никогда не бывает в них урн, ни черепков от урн, ни оружия. Седьмой вид. Такие же земляные курганы, но гораздо меньше и ниже, не больше 3 футов высотой; часто они так мало подняты над поверхностью земли, что их с трудом заметишь. Их в особенности на Рюгене великое множество. Они насыпаны из одной просто земли, без камней. Восьмой вид. Кроме перечисленных видов могил, находятся по всей стране кладбища, которые, если не случай наведет на их открытие, может заметить лишь опытный глаз. Кладбища эти заключают в себе целые склады урн, зарытых просто в песок или иногда обложенных небольшими камнями; наружных примет не бывает, разве только некоторые разбросанные черепки. Каждая урна стоит на трех небольших камнях и прикрыта четвертым. Так стоят и лежат они друг подле друга и друг над другом, иногда в порядке, с известными промежутками, иногда в совершенном беспорядке. Урны в этих кладбищах бывают обыкновенно весьма красивой формы, часто с полосками и разными рисунками, часто также с ручками, и большей частью хорошо сохранены. В них редко находят что-либо другое кроме пепла и жженых костей". Приступая к изданию своей археологической карты, фон Гагенов определил на одном острове Рюгене 1526 могил (1-го вида 93, 2-го — 21, 3-го — 65, 4-го — 94, 5-го — 651, 6-го — 16, 7-го — 463, 4-го, 5-го и 6-го, в точности еще не распределенных — 124; кроме того, в 5 местах склады урн). Заметим, что во многих местах Померании народ до сих пор называет эти древние курганы и т. п. памятники Mogillen или Mogrillen. Обыкновенное немецкое название их — Hunengraber. Теперь народ приписывает эти "могилы" каким-то сказочным существам, чудовищам и великанам; но в старых грамотах есть много свидетельств о них, как о могилах прежних языческих поколений.
88
Замечательна попытка известного мекленбургского археолога Лиша воссоздать с помощью древних могил исторические эпохи Прибалтийского края. На основании сличения многочисленных языческих могил Мекленбургии и соседних земель, он распределяет их на три эпохи:
1) Могилы древнейших времен, высокие полукруглые курганы, обставленные большими гранитными камнями, с гробом из каменных плит (4-й и 5-й вид в описании фон Гагенова), или простые каменные гробы, над которыми положены камни (1, 2 и 3-й вид); в могиле и грубой работы урны, редко несожженные остовы, и разного рода оружие (острия копий и ножи), выделанное из кремня, иногда железные молоты и др. вещи;
2) могилы, называемые Лишем германскими, конусообразные, крытые дерном, курганы, насыпанные из земли, часто вовсе без камней (6-й и 7-й вид), заключающие в себе урны, более усовершенствованные, но все еще чрезвычайно простой работы, а нередко и остовы, иногда так, что в одном кургане погребены остов и несколько урн с остатками сожженного трупа; в этих курганах находят разного рода оружие, все из меди, тяжелые, литые из меди острия копий и коротенькие, массивные, также литые, мечи, много золотых вещей, но ни серебряных, ни железных; наконец, 3) могилы, принимаемые Лишем за славянские, т. е. "склады урн", описанные фон Гагеновым (8-й вид), урны более тонкой и изящной работы, широкие к верху, на узенькой подставке, с угловатыми узорами, начертанными в глине; оружие, находимое в этих могилах, железное (длинные мечи, копья, стрелы, щиты, секиры и т. д.); мало медных, много серебряных вещей, золотых вовсе не бывает; иногда вещицы с латинскими надписями и фигурами, принадлежащими, по характеру, к XII и XIII веку. Это деление, верность которого несомненна, Лиш старается обратить в пользу любимой мысли своей и всех почти немецких ученых, что первоначальное население Балтийского поморья было германское, и что славяне были пришельцы в нем, вытеснившие в V в. германцев и которых поэтому германцы имели, в свою очередь, право вытеснять и истреблять в ХII и ХIII вв. Могилы первой, доисторической, можно сказать, эпохи, с оружием, тесанным из кремня, Лиш не отваживается приписать прямо германцам и называет их "германскими или догерманскими", оговариваясь, однако, так, чтобы нельзя было принять это "догерманское" племя за славян, зато могилы второго рода, с медными и золотыми вещами, он исключительно присваивает германцам, "кладбища урн" с серебром и железом — славянам, "а так как Германские могилы носят характер древнейший, кладбища же Славянские по всем признакам новее, говорит Лиш, то коренные жители Балтийской страны были Германцы, а Славяне пришли, сюда позднее": таков его вывод. Сам Лиш показывает, что описанные им могилы первого рода встречаются не только в Балтийских землях, в Германии и Скандинавии, но и в Нидерландах, в северной Франции, в Британии: стало быть, они очевидно обозначают не отдельное какое-нибудь племя, а особую эпоху в истории человеческого образования, свойственную одинаково разным племенам; через нее славяне могли, или, лучше сказать, должны были пройти точно так же, как кельты и германцы. Подобным образом Лиш принужден сознаться, что могилы, называемые им германскими, распространены, кроме германских земель, и в целой Франции до Пиренеев и в Британии до Шотландских гор; поэтому, если бы их присутствие на Балтийском поморье непременно свидетельствовало, как думает Лиш, что первоначальное население этого края было германское, то не следовало ли бы признать и всю Галлию и Британию искони населенной германцами? В обоих случаях вывод был бы одинаково верен. Нет, так называемые "германские могилы" или принадлежат не одному племени, а нескольким племенам в известную эпоху развития, или занесены были во все стороны завоевательными дружинами германскими и скандинавскими, на запад в Галлию и Британию, на восток по Балтийскому поморью до Вислы. Мы не беремся решить вопрос, который требует специального археологического изучения, но нам кажется наиболее вероятным, что на Балтийском поморье конусообразные курганы принадлежат действительно к эпохе германского владычества и покрывают останки знатных воителей-дружинников: зарытое в них медное оружие, в самом деле, вполне соответствует характеру оружия древних германцев, как его описывает Тацит. Очевидно, что только в честь людей знатных и богатых, вождей или знаменитых бойцов насыпались курганы, зарывалось оружие; находимые на Поморье могилы и урны не представляют сотой и тысячной доли народонаселения, которое там прожило в течение десятков поколений. Покоренные германцами славяне едва ли имели возможность воздвигать своим покойникам памятники, как властители их, дружинники; а если воздвигали их, то почему же они не могли насыпать такие же курганы, как германцы, или почему не должны были уметь устраивать кладбища урн прежде пятого века так же хорошо, как в последующее время? Железо употреблялось на Балтийском поморье с времен незапамятных (как доказывают железные вещи в курганах доисторической эпохи), а серебро, конечно, проникало туда посредством торговли гораздо прежде пятого века. Германцы, как известно, не жгли, а хоронили покойников, а иногда в так называемом "германском" кургане находят не сожженный остов, окруженный урнами с пеплом: не памятник ли это какого-нибудь знатного дружинника-германца и его славянских спутников или подданных, павших с ним, быть может, в бою? Во всяком случае, исторический факт, что первоначальное население Балтийского поморья было славянское, и что это население долго находилось под властью германцев, не только не опровергается свидетельством древних могил, но, напротив, им вполне подкрепляется. Замечательно еще то, как германец и славянин, предавая земле останки умерших братий, выказывал и в этом свой народный характер: отдельно или с небольшой группой стоящий, высоко поднятый над поверхностью земли курган не соответствует ли чувству личности и аристократизму германского племени? Между тем, славянин переносит с собой, можно сказать, и в землю свое общинное устройство: его пепел и кости почивают на кладбище в кругу сотен других урн, и никакая насыпь, никакая наружная примета не обозначает ни общего кладбища, ни чьей бы то ни было урны. Так во всех частностях отпечатывается общее направление народа, общий его характер.
LXXIII. Отношение у балтийских славян стихийного поклонения к антропоморфической мифологии. — Многосложность и разнообразие их языческой религии
Мы сказали, что у балтийских славян не осталось никаких следов поклонения огню, но что они поклонялись еще в разных местах морю, источникам, камням, и, в особенности, священным рощам и деревьям. По всем краям славянского Поморья жила, таким образом, память о первоначальном обожествлении природы; но оно было низведено на степень частного поверья некоторых племен и местностей: даже вагры, которые остались ему более преданы, нежели все другие балтийские славяне, с древних времен посылали ежегодно в Аркону дань кумиру Святовита, признавая его высшим между богами, уже в Х в. имели в одном из городов своих литой из меди идол какого-то бога [89] , а по известиям от XII в., имели в Плуне особый храм с истуканом Подаги. Старые верования славянские не были, мы видим, отвергнуты славянами балтийскими, но, сохраняя их, как древнюю основу своей религии, они к ним прибавили, надстроили, так сказать, над ними, свою собственную мифологическую систему, систему, окруженную целым сонмом частных богов и божков, племенных и семейных.
89
Какого именно из богов балтийских славян Видукинд хотел означить именем Сатурна, угадать невозможно, по неопределенности средневековых понятий о римских и греческих богах. Если бы Видукинд действительно имел в виду собственное значение Сатурна, как сына Урана или неба, как могущественного бога, благодетеля людей, то, конечно, можно было бы сказать, что тут дело идет о Святовите; но как положиться на это? Саксонский монах мог поставить слово Сатурн просто случайно, как первое, пришедшее ему на память из имен классической мифологии, или же иметь об этом боге совсем другое понятие. Некоторые писатели, основываясь на одной глоссе Mater Verborum, навязывают славянской мифологии особого бога, соответственного Сатурну, Сытиврата. Но мы видели, как ненадежны показания Mater Verborum; о Сытиврате, кроме этой глоссы, нет и помина, да и самое имя звучит как-то странно: по-видимому, оно сложено из двух понятных славянских слов, а смысла никакого не представляет. Сытиврат так же мало принадлежит славянской мифологии, как Страчец, Хлипа, Порвата и проч.
Трудно себе вообразить, до какой степени развилась у балтийских славян языческая вера, до какой степени умножилась ее святыня: в Арконе главный храм верховного бога Святовита; в Радигоще другой знаменитый храм Святовита и Радигоста; храмы во всех городах Поморья, в больших по нескольку: в Щетине, в Волыне, в Волегоще, в Гостькове; три храма племенных богов в Коренице; знаменитейший, по выражению Гельмольда, храм в земле кичан, храм в Плуне, в Малахове, в Ростоке [90] , в Сгорельце, и это только те, которые поименно приводятся летописцами: а сколько раз говорят они вообще о капищах идолов, об истуканах, о языческих обрядах, без точного их обозначения, при этом еще рассеянные во множестве по всему Поморью от Старогарда до Щетина священные рощи и леса, священные деревья, священные источники, жилища божеств, и наконец, кроме стольких кумиров, общенародных и племенных, по всей земле балтийских славян маленькие идолы, которые почитались частной святыней отдельных семей или домов. Значение последних, хотя подробности о них неизвестны, весьма важное: они свидетельствуют, как глубоко проникла новая система человекообразной мифологии к балтийским славянам, даже в домашний быт. Вот что говорится в житии Оттона:
90
Саксон Грамматик говорит об истукане, которому поклонялся народ в Ростоке, и нет сомнения, что он, как все идолы балтийских славян, стоял в храме.
"Когда Юлинцы (волынцы) очистились словом веры и купелью крещения, и стоявшие на виду идолы, большие и малые, были сожигаемы, то некоторые безумцы утаивали маленькие статуи божков, украшенные золотом и серебром, и прятали их у себя" [91] .
Противопоставляя эти маленькие идолы, которые можно было утаить, идолам большим и малым, стоявшим на виду, Эббон ясно дает понять, что первые были боги домашние. Их-то, очевидно, Гельмольд понимал под римским названием пенатов (которые им действительно соответствовали): он и отличает, у балтийских славян, троякого рода предметы поклонения: этих пенатов, т. е. домашних богов, священные рощи, т. е. местные святыни стихийных божеств, и идолы, изображения богов нравственных, очеловеченных. Пенатами и идолами, говорит он, переполнены были все города славянские; священными рощами и пенатами, повторяет он в другом месте теми же словами, переполнены были у славян земли и города, а кроме того они поклонялись еще главным божествам, каковы Перун, бог Старогардской страны, Жива, богиня полабцев, Радигост, бог земли бодричей; над всеми возвышался верховный бог Святовит, а над Святовитом, в бесконечном покое, царствовал Небесный Творец всего мира.
91
Здесь употреблено именно утаивать, а не красть, поскольку относится к тем именно идолам, которые не стояли на виду; после крещения Волына велено было сжечь или разбить все языческие кумиры; те, которые стояли для общественного поклонения, пришлось волынцам отдать на истребление, кроме одного маленького золотого идола Триглава, именно о котором рассказывают, что жрецы выкрали его и вывезли из земли Волынской, прятались же еще преданным язычеству народом идолы домашние.