Чтение онлайн

Посол уже устроился в доме для приезжих, который содержал некто по имени Ао. Хозяин высоченного роста, на вид дерзкий и наглый. Его матери было лет семьдесят, но волосы она украшала цветами, и брови с глазами все еще казались красивыми. Говорили, будто у нее полно детей и внуков.

Слегка перекусив, мы с Нэвоном и Чоном отправились полюбоваться окрестностями. Отсюда до горы Фэнхуаншань не было и шести-семи ли. Передо мною высились ее склоны — поистине удивительные кручи. Некогда на этой горе стояла древняя крепость Анси. Говорят, будто до сих пор сохранилась зубчатая стена. А может, это неправда? С трех сторон эта гора необычно высока и крута, взлететь наверх даже птице не под силу, и лишь с юга есть пологий склон. Не прошли мы вокруг нее и ста шагов, как тут же наткнулись на маленькую крепость. Пожалуй, здесь не могла бы долго стоять большая армия. Скорее она похожа на небольшое укрепление времен Курё.

Помогая друг другу, мы добрались до прохлады под большой ивой. Тут же был колодец, выложенный кирпичом, а крышкой ему служил камень от жернова. В двух местах в нем проделаны дырки, такие, что едва-едва просунешь бадью зачерпнуть воды. Это сделано для того, чтобы туда никто не упал, да и пыль не попадала. К тому же вода обладает природой темного начала и живет только будучи закрытой от солнца — светлого начала. На крышке колодца установлен ворот, вниз спускалась пара веревок, перекинутых через ивовую ветку. К веревкам привязаны бадьи, формой похожи на тыкву и глубокие. Одна — наверху, другая — внизу. Можно хоть весь день черпать воду, не прикладывая никаких усилий. Бадьи крепко стянуты железными обручами, прошитыми мелкими гвоздиками. Это гораздо лучше, чем обвязывать бамбуком. Ведь бамбук от времени истлевает и ломается, к тому же, если бадья высохнет на солнце, бамбуковые обручи становятся слишком широкими и спадают. Поэтому лучше брать железные. Зачерпнув воду, несут ее на плечах — на коромысле. Делают коромысло так: обстругивают ствол дерева длиной в чан, толщиной с руку, а на концах подвешивают бадьи, которые висят в одном чхоке от земли. Вода в них плещется, но не выливается. Так носят воду только в Пхеньяне, в других же местах коромысло кладут не на плечи, а на спину, и это очень неудобно на узких тропинках и улицах. Носить на плечах гораздо лучше.

Помню, когда прочитал, как жена Бао Сюаня взяла кувшин, чтобы набрать воды, я удивился, почему она его несла в руках, а не поставила на голову. Теперь я понял — у всех женщин здесь высокие прически, кувшин поставить невозможно.

С юго-запада открываются широкие просторы. В дальних горах — чистые бурные речки, густые тени множества ив, а среди леса то и дело мелькают хижины с соломенными крышами, обнесенные редкими изгородями. На поросших зеленой травой плотинах пасутся коровы и овцы. По дальнему мосту идут люди — одни что-нибудь несут, другие кого-то ведут. Я стою, смотрю и вдруг забываю про усталость и дорожные передряги.

Двое моих спутников покинули меня, чтобы осмотреть новый буддийский храм. Неожиданно показались всадники, человек десять, которые неслись во весь опор, подстегивая коней плетками. У них прекрасные скакуны под расшитыми седлами. Заметив, что я стою один, они соскочили с коней и стали наперебой хватать меня за руки, выказывать приветливость и дружелюбие. Среди них был один красивый молодой человек, и я, чтобы заговорить с ним, принялся писать на земле иероглифы. Все склонились, внимательно разглядывая, но лишь закивали головами. Похоже, они неграмотные.

Я обнаружил две стелы, обе из зеленого камня. Одна поставлена ревизору — гуманному правителю, другая — сборщику налогов. Оба они маньчжуры, и знаков, которыми записаны их имена, хватило бы на четверых. Писал их, видимо, тоже маньчжур — и текст, и сами иероглифы не отличались изысканностью. Сами стелы были очень красивыми. На них затратили так много труда и денег, что они могли бы служить образцовыми сооружениями. Две грани у стел не отшлифованы, защищены с двух сторон выложенными из кирпича стенками, а сверху прикрыты черепичной крышей. Упрятав их внутрь, сберегли от ветров и дождей, но этот павильон заслонил сами стелы. Каменные черепахи у их оснований и баснословные звери по бокам текста вырезаны столь тщательно, что можно даже волоски пересчитать. Но все же делали эти стелы мастера из захолустья, и потому они не отличаются особо искусной работой и классическим изяществом.

Наступил вечер, жара спала. Я вошел в свою комнату и, высоко подняв северное окно, разделся и лег. Северный дворик был ровным и широким. В нем — строгие квадраты грядок с луком и чесноком, уступами ниспадают, цепляясь за рейки и затеняя двор, плети огурцов и тыкв. Возле забора пышно цветут красные и белые штокрозы и функии, а у края стрехи посажено несколько гранатов, гортензии и две осенние яблони. Вышла жена Ао с корзинкой в руках и начала срывать цветы, должно быть, чтобы украсить себя вечером.

Чхандэ принес кувшин с вином и миску яичницы.

— Куда это вы изволили ходить? — поинтересовался он. — Я уж подумал, не убили ли?

Это он нарочно прикинулся дурачком, чтоб показать свою преданность. Мне стало смешно. А вот вино меня порадовало, да и яичницу я люблю.

В этот день мы прошли тридцать ли — пожалуй, от Амнокгана будет всего сто двадцать. Корейцы называют это место воротами в страну, местные — главными воротами, а китайцы — пограничной заставой.

28-й день (день дерева и свиньи). Из-за утреннего тумана рассвело поздно. Рано утром мы с Пёном первыми тронулись в путь. Тэчжон показал нам большое строение вдалеке:

— Это дом толмача Сюй Цунмэна. В столице у него тоже есть дом, и гораздо лучше, чем этот. Цунмэн вообще-то человек алчный, творит беззакония и немало корейской крови попил. Так он и стал богачом. Когда он уже состарился, палата церемоний раскрыла его делишки, и дом в столице конфисковали, теперь лишь этот остался. А вон там — дом Шуан Линя, — показал он на другое место. — На его воротах написано: «Дом толмача».

Тэчжон весьма красноречив, говорит, как по писаному. Родом он из Сончхона и уже раз шесть-семь побывал в Пекине.

До Фэнчэна осталось тридцать ли. Наше платье отсырело, а бороды моих спутников покрылись росой, будто жемчужинки нанизали на иголки. Плотный туман на западном краю неба вдруг поредел, и приоткрылся кусок голубизны. Из этого отверстия полился свет, словно сквозь маленькое стеклышко в темном окне. Мгновение — и туман исчез без следа, превратившись в легкие сияющие облака. Теперь все было залито светом. Я оглянулся на восток, а там уже на три бамбуковых шеста поднялся круг алого солнца.

Мы пообедали в доме Кан Юнтая. Юнтаю было двадцать три года, он называл себя китайцем, отличался белизной лица и красотой, даже умел играть на цине. Я спросил, может ли он читать.

— Уже прочел «Четверокнижие», но вот толковать еще не научился, — ответил он.

Его слова о чтении и толковании связаны с иным, чем в нашей стране, способом обучения. У нас одновременно постигают звучание и смысл, а китайцы сперва заучивают текст, а после того, как хорошо его запомнят, учитель начинает объяснять смысл, то есть «толкует». Человек до конца своих дней может не научиться толковать, но заученные фразы войдут в повседневный язык, которым пользуются чиновники. Среди многих языков мира китайский язык самый легкий и упорядоченный.

Дом Юнтая чисто прибран и пышно обставлен. Сразу же бросается в глаза множество всяких вещей. Теплая лежанка застелена коврами, сплошь затканными драконами и фениксами, даже на стульях и плетеной тахте разложены парчовые и шелковые подстилки. Посреди двора стоят специальные подставки, на которые вешают тонкие бамбуковые циновки, чтобы заслониться от солнца. Повсюду висят занавеси из желтого шелка. Впереди посажены в ряд пять-шесть гранатов, на которых распустились белые цветы, тут же растет какое-то странное дерево с листьями, похожими на зимний кипарис, а плоды вроде апельсинов. Я спросил, как оно называется.