Чтение онлайн

Опасность попасть под сапог испанского солдата, нависшая над всей Европой, в значительной мере определила политику и двух самых сплоченных и крепких государств XVI века — Франции и Англии.

Если Испания уже со второй половины XVI века начала переживать экономический упадок, за которым через полвека последо­вал упадок политический, то французская абсолютная монар­хия, сложившаяся при Людовике XI, шла в течение всего XVI и почти всего XVII века по линии подъема. Централизованное государство, хотя и феодальное, было настоящим благодеянием для французской буржуазии, которая не забыла еще ужасов и разорения времен Столетней войны (1338 — 1453 гг.). Горожане всегда поддерживали во Франции сильную королевскую власть. Когда во второй половине XVI века она снова было зашата­лась под ударами феодально-протестантской оппозиции (гуге­нотские войны), горожане остались верными и королю и коро­левской, т. е. католической, вере: то и другое означало для них единую Францию. Значительная часть мелкого и среднего дворянства шла заодно с буржуазией: единая и сильная монар­хия была для него гарантией военной службы и военной славы.

Уже первые четыре преемника Людовика XI — Карл VIII (1483—1498 гг.), Людовик XII (1498—1515 гг.), Франциск I (1515—1547 гг.) и Генрих II (1547—1559 гг.) — были абсолют­ными монархами и действовали в духе той реалистической поли­тики, которую рекомендовал государям Макиавелли. В это время складываются основные линии внешней политики Фран­ции. Окруженная с начала XVI века со всех сторон владения­ми Габсбургов, укрепившихся в лице Карла V в Испании, Италии, Германии и Нидерландах, французская абсолютная монархия стремится вырваться из этих тисков и заполучить для своего дворянства лакомую добычу в виде Италии. Таково происхождение итальянских войн и знаменитого франко-австрийского (т. е. франко-габсбургского) соперничества, про­ходящего красной нитью через XVI, XVII и часть XVIII ве­ка. В XVI веке это соперничество было по преимуществу фран­ко-испанским: центр, откуда Габсбурги наносили удар Фран­ции, находился в Испании.

Теснимая Габсбургами, католическая Франция, с одной стороны, сближается с их исконными врагами — турками, с другой — с немецкими протестантскими князьями. К «вели­кому стыду» всего христианского мира, король Франциск I, попав в битве при Павии (1525 г.) в плен к Карлу V, начинает переговоры о помощи с турецким султаном Сулейманом Вели­колепным. За этим вскоре последовало знаменитое в истории европейской дипломатии соглашение о «капитуляциях», кото­рое дало Франции широкие торговые и прочие привилегии в Турции.

Это было во время первой из четырех войн Франциска I с Карлом V (1521 — 1526 гг.). Разбитый под Павией и взятый в плен, Франциск I отправил в Константинополь специального посла. Первое посольство оказалось неудачным. Посол был схвачен и убит в Боснии вместе со своими двенадцатью спут­никами; его бумаги и кольцо короля, знак доверительности посланца, были отправлены, кажется, в Константинополь. Великий визирь Ибрагим показывал впоследствии это кольцо, красовавшееся у него на пальце, хвалясь тем, что оно некогда было на правой руке французского короля. Лишь второму послу Иоанну Франджипани удалось дойти до Константинополя и вручить султану письмо французского короля. Оно не сохра­нилось. Известен лишь ответ Сулеймана: «Ты, француз и король Франции, прислал верного слугу Франджипани ко мне в Порту, которая служит убежищем для монархов. Ты уведомил меня, что неприятель завладел твоим государством, что ты находишь­ся в настоящее время в темнице, и ты просил моего содействия и помощи для возвращения тебе свободы. После того как все это было изложено у подножия моего трона, который служит защитой для всего мира, моя императорская ученость вникла во все подробности этого дела. Нельзя сказать, чтобы пораже­ния императоров и взятие их в плен были неслыханными собы­тиями; поэтому не теряй мужества и не падай духом. Наши славные предки (да освятит господь бог их могилу) никогда не переставали вести войны, чтобы отразить неприятеля и при­обрести новые владения. И мы шли по их следам... И днем и ночью наш конь оседлан, и мы опоясаны мечом».

До султана дошло и первое письмо, взятое у убитого посла. Оно, как говорил визирь Ибрагим, побудило султана пред­принять нашествие в Венгрию. Султан, будто бы из состра­дания к Франциску, решил начать войну с Карлом, «обнаружив­шим дурные намерения». Дело было, конечно, не в сострадании: турецкая феодальная держава сама нуждалась в постоянных войнах для содержания своего господствующего класса. После захвата турками Балканского полуострова Сулейман Велико­лепный намерен был двинуться дальше в Европу. Письмо Франциска I пришлось весьма кстати. Уже в следующем году войска султана разгромили соединенные чешско-венгерские войска при Могаче в южной Венгрии, а в 1529 г. подступили и к стенам самой Вены. Таким образом, союз Франции с Тур­цией с необходимостью вытекал из международной обстановки: у Франции и Турции был один и тот же враг — Габсбурги. Союз поэтому и оказался прочным. В 1535 г. был заключен первый договор, который послужил образцом для последующих договоров, заключенных Турцией с европейскими державами. В секретной части договора имелось обещание поддерживать Турцию в ее борьбе с Австрией и Венецией. Франции этот до­говор предоставлял торговые льготы, которые позволили ей монополизировать всю торговлю Турции с европейскими стра­нами. Значение этого договора, или первой «капитуляции», определялось односторонними льготами, предоставленными султаном французским купцам и французскому правитель­ству. Из этих льгот впоследствии выросли притязания европей­ских государств сначала на протекторат над своими поддан­ными, проживающими в Турции, а затем и над всеми христиа­нами вообще. Сущность капитуляций Маркс определяет так:

«Капитуляции, это — императорские дипломы, грамоты и привилегии, выданные Портою различным европейским на­циям, которыми подданным этих наций давалось право беспре­пятственно въезжать в магометанские земли, спокойно зани­маться там своими делами и отправлять богослужение. От договоров они отличаются тем важным признаком, что не осно­вываются на взаимности, не обсуждаются совместно заинтере­сованными сторонами и не утверждаются ими на основе взаим­ных выгод и уступок. Наоборот, они являются односторонне дарованными льготами, которые, следовательно, соответствую­щее правительство может по своему усмотрению взять назад. И, в действительности, Порта в разное время уничтожала приви­легии, данные ею какой-либо нации, тем, что распространяла их и на другие или совершенно отменяла, воспрещая дальней­шее пользование ими. Этот непрочный характер капитуляций превращал их в неиссякаемый источник споров, жалоб со стороны послов и вызывал бесконечный обмен противоречи­выми нотами и фирманами, возобновлявшимися в начале каж­дого нового царствования».

Той же борьбой Франции с Габсбургами определялись и отношения Франции к Германии или, лучше сказать, к гер­манским князьям. Франция была заинтересована в слабости императора — Габсбурга; она, как говорил король Генрих II (1547—1559 гг.), всегда стояла на стороне «исконной немецкой свободы», т. е. поддерживала протестантских князей против католика императора. Тем самым Франция содействовала поли­тическому ослаблению Империи, чтобы время от времени уры­вать куски немецкой территории. Основные линии французской политики, которые сделались своего рода аксиомами ее диплома­тии, сохранялись и в XVII веке, проявляясь в деятельности ее выдающихся политиков и дипломатов, как Генрих IV и его министр Сюлли, кардиналы Ришелье и Мазарини.

История английской дипломатии в XVI веке значительно отличается от французской. Во Франции абсолютная монархия была сильна, как нигде. Наоборот, в Англии, даже в пору наибольшей мощи королевской власти, парламент, где гос­подствовали лорды и торговая буржуазия, не переставал су­ществовать, производя давление на королевскую власть и огра­ничивая ее. Дворянство и буржуазия, которые захватили уже в XVI веке командные высоты в экономике страны, в XVII веке осуществили буржуазную революцию; ею были установлены порядки, которые давали простор дальнейшему развитию ка­питализма. В Англии поэтому сам господствующий класс, ясно сознающий свои цели и средства их достижения, вел политику и создавал общественное мнение, с которым прави­тельство вынуждено было считаться.

В XVI веке, особенно во второй его половине, Англия вела ожесточенную борьбу с Испанией. Эту политику делали не столько короли Англии и английское правительство, сколь­ко английские корсары, арматоры, купцы и дипломаты. Пра­вительство английской королевы Елизаветы (1558 — 1603 гг.) часто лишь санкционировало то, что делал в частном порядке тот или иной из ее подданных. Знаменитые корсары, ставшие затем адмиралами флота ее величества, Дрэк, Гаукинс и Рэли грабили испанские флотилии, "которые возвращались из Аме­рики с грузом драгоценного металла, врывались в испанские гавани и топили испанские корабли на глазах у жителей. В то же время английские дипломаты вели весьма последова­тельную политику при дворах европейских государей. Эта последовательность свидетельствовала о ясном сознании целей, свойственном сильному, идущему в гору господствующему классу. Яркий пример энергии и последовательности англий­ской дипломатии XVI века представляет деятельность одного из самых способных английских дипломатов, посла во Франции Уолсингема. Этому дипломату пришлось сыграть решающую роль в трагической судьбе шотландской королевы Марии Стю­арт. Эта королева была дочерью лотарингской герцогини Гиз и внучкой Маргариты, дочери английского короля Генриха VII, вышедшей замуж за шотландского короля Якова V Стю­арта. Гизы были ярыми католиками. Впоследствии они стояли во главе католической партии, которая учинила во Франции резню протестантов в Варфоломеевскую ночь (1572 г.). Когда в Шотландии началась реформация, Мария как непримиримая католичка была изгнана своими подданными из Шотландии. Она бежала в Англию, отдавшись под покровительство королевы Елизаветы. Здесь Мария вскоре сделалась центром заговоров и испанских интриг, направленных против Елизаветы и анг­лийского протестантизма. Так как Елизавета, дочь Генри­ха VIII от одной из его многочисленных жен (Анны Болейн), не признавалась католиками законной королевой, Мария Стю­арт сама выступила с притязаниями на английский престол. Но англичане того времени и слышать об этом не хотели. Для них Мария Стюарт была знаменем католической реакции, пред­ставительницей самого страшного врага Англии — Филиппа II Испанского, который тайно руководил заговорами против Ели­заветы и всюду, на континенте и в самой Англии, поддерживал католицизм. Напуганные этими католическими интригами, англичане и английский парламент не раз выносили постанов­ления, воспользовавшись которыми Елизавета могла бы уничто­жить свою соперницу. Но королева ограничивалась тем, что держала Марию долгие годы в заключении. На предание ее суду Елизавета решилась только после того, как в 1587 г. было дока­зано, что Мария — неутомимая заговорщица, убежденная, что выйдет из своего заключения не иначе, как английской короле­вой. Задачу доказать причастность Марии Стюарт к последнему заговору, имевшему целью умертвить Елизавету, взял на себя английский посол во Франции Уолсингем. Все это он делал по собственному почину и во имя «спасения Англии от католи­цизма и испанцев». Почему именно он взялся за это дело, объясняется просто. Нити заговоров, которые сплетались во­круг Марии Стюарт, вели во Франции к родственникам Марии — Гизам; а Гизы в это время находились на жалованьи у врага Англии — Филиппа II Испанского. Войдя в соглашение с на­чальником охраны замка Чарти, в котором в это время содер­жалась Мария Стюарт, Уолсингем подослал к ней своего человека, некоего Джиффорда, доставлявшего в замок вино и пиво. Прикинувшись горячим католиком и другом Марии, тот взялся передавать ее корреспонденцию доверенным людям. Корреспонденция была зашифрована и передавалась в бочках, в которых Джиффорд доставлял в замок эль. Само собой разу­меется, что, прежде чем попасть по назначению, письма вскры­вались секретарем Уолсингема Филиппом: он узнал секрет их шифра и содержание писем сообщал Уолсингему. Скоро в руках посла оказался материал, вполне достаточный для обвинительного акта против Марии. Уолсингем дошел до того, что, владея шифром, делал приписки к письмам Марии Стюарт. Так, в одном из писем он от имени Марии спрашивал у заговорщиков имена тех, кто должен был в Англии напасть на замок Чарти, освободить Марию и совершить покушение на королеву Елизавету, Эти лица были, повидимому, известны Уолсингему и раньше, но ему хотелось иметь документаль­ное подтверждение. Данные Уолсингема были основанием для ареста Марии и для ее осуждения. Обе палаты парламента умоляли Елизавету, чтобы «за справедливым приговором после­довало справедливое наказание». Когда Мария была обезглав­лена, известие об этом было встречено всеобщим ликованием в Лондоне, который был по этому случаю иллюминован. Уолсингем знал англичан, когда вел свою интригу.

Во второй половине XVI века на международную арену выступает и Московское государство, сложившееся как национальное целое столетием раньше. Первоначально оно носило скромное название «Московского великого княжества» и представляло собой по форме фео­дальную монархию. Новое государство, объединившее под своей властью обширные пространства Восточной Европы, за­няло видное международное положение. Уже в конце 80-х годов XV века великое княжество Московское представляло собой весьма внушительную политическую силу на европейском гори­зонте. Пред западноевропейской дипломатией встала задача — найти ему надлежащее место в той системе государственных взаимоотношений, которая сложилась к этому времени в Европе.

В 1486 г. силезец Николай Поппель случайно попал через Литву в Москву. По возвращении он стал распространять молву о Московской Руси и о богатстве и могуществе правящего в ней государя. Для многих все это было новостью. О Руси в Запад­ной Европе ходили до тех пор только случайные слухи, как о стране, подвластной польским королям. «Изумленная Европа,— говорит Маркс, — в начале княжества Ивана III едва ли даже подозревавшая о существовании Московии, зажатой между Литвой и татарами, была ошеломлена внезапным появлением огромной империи на восточных своих окраинах».