Чтение онлайн

В 1530-х годах еврейский вопрос сделался предметом страстных споров в польском сейме и подготовительных областных сеймиках. Сеймовые «послы» (депутаты) некоторых провинций получили юдофобские инструкции. На сеймах задавала тон шляхта, но состав ее был различен. В то время как владельцы обширных земель в селах и городах покровительствовали евреям, жившим на их землях и платившим за аренду плацов и домов, мелкая шляхта, искавшая заработков в городах, примыкала к юдофобским элементам из духовенства и городского сословия. Эти дворяне не могли мириться с тем, что королевские «мыта» отдаются откупщикам-евреям, которые в качестве сборщиков пошлин и податей становятся чиновниками. Заведование казенными доходами шляхта считала своей неотъемлемой бенефицией, а духовенство видело в отдаче откупов евреям нарушение церковного канона. На Петроковском сейме 1538 года соединенными усилиями послов от шляхты, духовенства и мещанства была проведена «конституция» с особым отделом «о иудеях», где покров религии был наброшен на все житейские страсти этих трех сословий. «Установляем и предписываем, — говорится там, — чтобы отныне и на будущие времена все заведующие у нас пошлинами были непременно из дворян (nobiles), обладающих поместьями, и лиц христианского вероисповедания... Евреи не должны заведовать сбором пошлин, ибо недостойно и противно Божескому праву, чтобы этого рода люди были допускаемы к каким-либо почестям или отправлению публичных должностей среди христиан». Далее установлено, что евреи не имеют права повсеместной торговли, но в каждом месте могут торговать на основании особых разрешений короля или договоров с магистратами; в деревнях же, где и христианские купцы ограничены в праве торговли, евреям совсем запрещено торговать. Ссудные и кредитные операции евреев обставлены целым рядом стеснительных правил. Венцом Петроковской конституции является следующая статья: «Так как евреи, пренебрегая древним установлением, отбросили знаки, по которым их можно отличать от христиан, и присвоили себе одежду, совершенно подобную христианской, так что их и отличать нельзя, — мы предписываем для постоянного соблюдения: чтобы евреи королевства нашего носили особые знаки, а именно бирету или шляпу, либо иной головной покров из материи желтого цвета; исключение делается для путников: по проезжим дорогам дозволяется знаки этого рода снимать или прятать».

Так гласил сеймовый закон, изданный в угоду мелкой шляхте и мещанству. А между тем стоявшая выше закона крупная шляхта добивалась того права широкой опеки над евреями, которое по традиции принадлежало королю. Будучи маленькими королями в своих имениях, в состав которых входили и многие заселенные евреями местечки, польские феодалы добились признания своей власти над этой частью населения. На сейме 1539 года Сигизмунд I объявил, что евреи, живущие в шляхетских городах, могут поступать под опеку владельцев-панов и платить им подати, но в таких случаях они лишаются покровительства короля и его воевод: «Пусть защищает евреев тот, кто извлекает из них пользу». Отныне и в Польше, как раньше на Западе, евреи стали делиться на королевских и феодальных.

Из всех пунктов «конституции» 1538 года имели серьезные последствия для коронных евреев (литовских она не касалась) запрещение податных откупов и узаконение стеснений в торговле; каноническое же правило об отличительном знаке было только демонстрацией со стороны католического духовенства, которое в то время было встревожено первыми успехами реформации в Польше и опасалось влияния иудаизма на развитие церковной ереси. Напуганное воображение клерикалов видело признаки иудейской пропаганды в зародившемся тогда учении «антитринитариев», отрицателей догмата Троицы. Следующее происшествие взволновало краковских жителей. Одна старая католичка в Кракове, вдова немецкого ратмана Вейгеля, Екатерина Малхерова, была уличена в склонности к иудаизму. Краковский епископ Петр Гамрат, после тщетных усилий возвратить Екатерину в лоно церкви, осудил ее на смерть. Несчастную сожгли на краковском рынке (1539). Очевидец этого события, писатель Лукаш Гурницкий рассказывает о подробностях допроса, которому подверг обвиняемую краковский епископ в присутствии клира. Когда Екатерину спросили, верит ли она в «Сына Божия Иисуса Христа, который был зачат от Духа Святого», она ответила: «Не имел Бог ни жены, ни сына, да Ему в не нужно этого, ибо сыновья нужны только тем, которые умирают, а Бог вечен, и как Он не родился, так и умереть не может». Все увещания священников не могли отвлечь Екатерину от «жидовской ереси». «На смерть она пошла без всякого страха», — свидетельствует Гурницкий. Известный тогда летописец Бельский прибавляет: «Она шла на смерть как на свадьбу».

В это же время распространились слухи, будто в различных местах Польши, особенно в краковском воеводстве, многие христиане переходят в иудейскую веру, «принимают обрезание» и для большей безопасности выезжают в Турцию, которая тогда давала приют всем «иудействующим». Какой-то ренегат-авантюрист из турецких евреев донес Сигизмунду I, что он видел в Молдавии целые возы с направляющимися в Турцию поляками, принявшими иудейство. Он еще прибавил, что польские евреи просили султана Сулеймана о дозволении им переселиться в Турцию и получили ответ, что султан сам скоро будет в Польше и расправится с христианами. Эти ложные доносы не могли не подействовать на доброго католика Сигизмунда в такое время, когда в реформаторских сектах склонны были видеть руку евреев и когда соседний богемский король Фердинанд I задумал изгнать своих евреев по подозрению в сношениях с Турцией (см. выше, § 33). По приказу короля были арестованы в Кракове и Познани старшины еврейских общин, а в Литву были посланы королевские комиссары для розыска бежавших туда иудействующих христиан, которые в сопровождении евреев готовились эмигрировать в Турцию (1539). Началась паника. Комиссары производили обыски в домах евреев, арестовывали невинных, останавливали проезжих по дорогам, так что купцы не решались даже ехать на Люблинскую ярмарку. Розыски ни к чему не привели. Депутация от общин Бреста, Гродны и других литовских городов жаловалась королю на причиняемые обиды и уверяла, что евреи преданы своему отечеству, не думали выезжать в Турцию и никогда не укрывали у себя беглых прозелитов. В то же время краковские и познанские евреи хлопотали перед Кмитой и другими сановниками из свиты королевы Боны об освобождении арестованных старшин, под крупный залог в двадцать тысяч дукатов, впредь до расследования дела. Король согласился: он велел освободить узников и запретил притеснять литовских евреев. Скоро следствие выяснило, что обвинения против евреев лишены всякого основания. Дело было прекращено. Успокоенный Сигизмунд вернул евреям свое благоволение. Особой грамотой, выданною в Вильне в 1540 г., он объявил евреев свободными от всяких подозрений и обещал впредь не тревожить их по голословным доносам.

Не могло только успокоиться католическое духовенство. Под предводительством фанатичного епископа Петра Гамрата оно не переставало агитировать против евреев. Оно возбуждало против них общественное мнение посредством обличительных книг, написанных в духе западных церковных памфлетов («De stupendis erroribus judaeorum», 1541; «De sanctis, interfectis a judaeis», 1543). Синод польского духовенства, заседавший в Петрокове в 1542 г., когда масса еврейских беженцев из Богемии хлынула в Польшу, обнародовал «конституцию» следующего содержания: «Синод, принимая во внимание, как много опасностей грозит христианам и церкви со стороны множества изгнанных из соседних государств и допущенных в Польшу евреев, постановил: 1) ходатайствовать перед его величеством королем, чтобы число евреев в провинции Гнезненской и, главным образом, в городе Кракове было уменьшено до определенной нормы, какую отводимый им район может вместить; 2) чтобы в прочих местах, где евреи с давних времен не имели пребывания, не давать им права селиться и покупать дома у христиан, а купленные обязать их продать христианам; 3) чтобы новые синагоги, даже те, которые построены ими в Кракове, приказано было разрушить; 4) так как церковь терпит евреев лишь для того, чтобы они напоминали нам о муках Спасителя, то численность их отнюдь не должна возрастать; согласно же постановлениям святых канонов, им разрешается только починять старые синагоги, а не воздвигать новые». Далее идут семь пунктов: о запрещении евреям держать в своих домах слуг и особенно кормилиц из христиан, занимать должности управляющих имениями у панов («дабы те, которые должны быть рабами христиан, не получали через это власти и суда над ними»), работать и торговать в дни христианских праздников и т.д. Не опущено, конечно, и правило об отличительной одежде для евреев. Ближайшим результатом решений Синода было то, что Сигизмунд I обратил внимание на наплыв еврейских эмигрантов из Богемии и призадумался над тем, следует ли ему, католическому королю, допускать в Краков тех, которых не терпит в Праге столь же добрый католик король Фердинанд. В 1543 г. Сигизмунд I, указав в своем декрете на большой наплыв иноземных евреев в столицу Польши, запретил дальнейшее поселение их в Кракове. Так как еврейское население пригорода Казимежа распространилось за черту своего участка и свободно занималось торговлей и шинкарством, то король обязал тех, которые приобрели дома вне пригорода, продать их и подчиниться в своей торговле правилам, установленным городским советом.

Более спокойно, чем в коронной Польше, протекала жизнь в больших еврейских общинах Литвы: в Бресте, Гро дне, Пинске и в других городах. Еврейское население здесь уживалось более мирно с христианскими соседями, которые еще не восприняли западную юдофобию в такой мере, как мещанство больших польских городов. К своим еврейским подданным в Литве, где панская юрисдикция не соперничала с королевской, как в Короне, Сигизмунд I относился более патриархально и заботливо. В 1533 г. он разослал из Вильны всем литовским воеводам, старостам и магистратам декрет, требующий соблюдения «стародавних прав и вольностей», которые даны евреям для облегчения возложенного на них тяжелого бремени податей. «Ведь евреи, — говорится в декрете, — вконец погибли бы под тяжестью, взваленной на их плечи, если бы им не оказывалась справедливость в их делах».

Преемник Сигизмунда I, образованный и до некоторой степени свободомыслящий король Сигизмунд II Август (1548-1572), держался по отношению к евреям того же принципа веротерпимости, которым он вначале руководился в своих отношениях к польским «нововерам», приверженцам реформации. В первый год своего царствования он, по просьбе великопольских евреев, подтвердил на генеральном сейме в Петрокове старый либеральный статут Казимира IV. В том же году он выдал особую милостивую грамоту еврейской общине в Кракове. Во вступлении к этому акту король объявил, что считает своим долгом подтвердить права и привилегии евреев на тех же основаниях, как и права других сословий, в силу данной им присяги (vigore praestiti juramenti) — редкое признание принципа равных обязанностей верховной власти перед всеми частями населения. На отношения короля к евреям влияли, вероятно, близкие ко двору еврейские врачи и финансисты из откупщиков пошлин в Литве (в коронной Польше еврейский откуп сократился после сеймовых решений 1538 года). При дворе Сигизмунда Августа находился некоторое время (1550-1560 гг.) врач-дипломат Соломон Ашкенази, выходец из Италии, прославившийся потом в дипломатических переговорах между Венецией и Турцией. Позже лейб-медиком состоял краковский врач Соломон Калагора, из сефардских эмигрантов.

Сигизмунд Август расширил самоуправление еврейских общин. Он предоставил раввинам и кагальным старшинам широкие административные и судебные полномочия с применением «еврейского права» (1551). Даже в воеводском суде, где разбирались споры евреев с христианами, должны были присутствовать еврейские «сеньоры», выборные кагальные старшины, в качестве заседателей или «асессоров» (1556). Подсудность королевским воеводам (губернаторам) составляла издавна важную для евреев привилегию, ибо избавляла их от юрисдикции городского, магистратского суда, состоявшего из представителей враждебного им мещанства. Эта привилегия, впрочем, признавалась только за евреями, которые жили на королевских, а не на шляхетских землях. Уступая притязаниям феодалов, Сигизмунд-Август, подобно своему отцу, разъяснил, что воеводы не должны вмешиваться в дела «панских» евреев, всецело стоящих под опекой местных владельцев (1549). Это разделение юрисдикции между королем и шляхтой оказалось невыгодным для государственной казны, особенно после введения специального поголовного налога для евреев. В сентябрьском декрете 1549 г. король объявил, что ввиду увеличившихся военных расходов признано справедливым установить для евреев, не несущих натуральной воинской повинности, основной налог в один злотый с каждой «головы» без различия пола и возраста, причем старшинам еврейских общин предоставлялось право распределить этот налог так, чтобы состоятельные люди платили больше, чем бедные. Поголовный налог могут платить и евреи, живущие в шляхетских местечках, но лишь добровольно. «Мы, — заявляет король, — принуждать их не будем, но зато таким лицам мы не позволим пользоваться теми свободами и преимуществами, которые предоставлены только нашим (королевским) евреям». Так спорили между собой за опеку над евреями королевская и шляхетско-феодальная власть. В ближайшую эпоху перевес был на стороне королей, которые имели больше способов для защиты прав евреев от посягательства враждебных им элементов, но в позднейшее время, с усилением шляхетских «вольностей» за счет королевской власти, панская опека будет играть значительную роль в судьбе польского еврейства.

Отношения между евреями и городскими сословиями более определились при Сигизмунде-Августе. Городские магистраты и еврейские кагалы регулировали свои взаимные отношения соглашениями и договорами. Ввиду крайней тесноты в еврейском пригороде Кракова, Казимеже, магистрат согласился расширить пределы этого гетто присоединением к нему нескольких соседних улиц. В Познани число еврейских домов было ограничено нормой (не более 49), так что на еврейской улице приходилось строить многоэтажные дома, как во франкфуртском гетто, но и тут магистрат вынужден был допустить удлинение еврейской улицы до границ городского рынка. В Люблине евреи расширяли черту своей оседлости тем, что селились вне своего квартала на землях богатых панов, которые защищали их от притеснений со стороны мещанского магистрата. Только в одном большом городе, Варшаве, которая вскоре сделалась столицей государства, евреи совершенно не имели права жительства. Провинция Мазовия, куда причислялся этот город, вступила в состав коронных земель Польши только в 1527 году, после прекращения управлявшей ею династии удельных князей, и при акте инкорпорации было установлено, что Мазовия сохранит свои особые привилегии, в том числе и право недопущения евреев, которые были изгнаны из Варшавы еще в конце XV века. Такую же привилегию нетерпимости к евреям (privilegium de поп tolerandis judaeis) исходатайствовали для себя и некоторые отдельные города Великой и Малой Польши (Велюнь, Нешава, Величка и др.). Сигизмунд-Август неохотно давал такие привилегии, ибо признавал евреев в городах полезным элементом II старался привлечь их туда. В одном из своих декретов он мотивирует следующим образом необходимость экономического равноправил евреев в городах: «Как евреи несут все тяготы (налогов) наравне с мещанами, так и положение их должно быть одинаково во всем, кроме религии и юрисдикции». Местами король запрещал даже установить еженедельный базарный день в субботу, чтобы не было ущерба для интересов еврейских торговцев.

Со всеми сословиями евреи еще могли, худо или хорошо, ужиться, только не с католическим духовенством. Этот исконный враг еврейства удвоил свое рвение, когда из Рима в ответ на рост протестантизма дан был сигнал к борьбе со всяким иноверием. В кругах заседавшего тогда Тридентского собора сильно тревожились по поводу успехов реформации в Польше, считавшейся оплотом католицизма. Досадовали больше всего на то, что ересь распространялась в высшем польском обществе, в придворных кругах, не встречая противодействия со стороны короля. Для воздействия на Сигизмунда-Августа и агитации в обществе папа-инквизитор Павел IV отправил и Польшу своего легата, епископа Липпомана (1555). Этот ловкий агитатор, не добившись от короля и сейма репрессий против «диссидентов», вздумал подогреть религиозный фанатизм одним из тех кровавых зрелищ, какие на Западе нередко устраивала воинственная церковь. На съезде католической партии в Ловиче, устроенном при содействии Липпомана, обсуждался вопрос о том, какие меры принять против еретиков, отрицающих догмат евхаристии — присутствия тела и крови Христа в церковном хлебе причастия, в гостии. Тут в уме холмского епископа созрела мысль: инсценировать чудо кровотечения из оскверненной евреями гостии. В начале 1556 г. в городе Сохачове вдруг были арестованы еврей Беняш и служившая у него христианская девушка Доротея Лазенцкая. Девушку обвинили в том, что по уговору своего хозяина она украла из одной сельской церкви гостию, а Беняш и арестованные вскоре еще три еврея обвинялись в том, что они кололи эту гостию до тех пор, пока из нее не потекла кровь. Доротею и евреев подвергли при допросе жестокой пытке и вынудили у них сознание в несодеянном преступлении. Все обвиняемые были приговорены к смерти, и холмский епископ просил короля утвердить приговор, но король, не веривший в ритуальную легенду, медлил. Тогда епископ, занимавший и пост подканцлера, дал знать в Сохачов, чтобы осужденных скорее казнили. Это было исполнено: на месте казнили Лазенцкую и Беняша, а в Плоцке — остальных двух евреев (третий бежал). Казнь была публичная. Перед смертью мученики в Плоцке заявили: «Мы никогда не кололи гостии, ибо не верили, что в ней есть тело Бога: ведь у Бога нет тела, а в мучной лепешке не может быть крови». Рассказывают, что Липпоман и духовные судьи были так возмущены этим «богохульным» заявлением, что приказали палачу заткнуть осужденным рот горящим факелом. Приказ короля об отсрочке казни получился в Сохачове слишком поздно. Узнав о проделках холмского епископа и его вдохновителя Липпомана, Сигизмунд-Август (по рассказу историка-протестанта) воскликнул: «Меня возмущает это злодейство, ибо я еще не настолько умственно расстроен, чтобы верить, что в той гостии была кровь». В начале 1557 г. король издал декрет, чтобы впредь обвинения против евреев в ритуальном убийстве или осквернении гостий разбирались только в сейме, в присутствии короля и высших государственных чинов.

Клерикальная агитация проникла и в мирную Литву. В 1564 г. был казнен в городе Вельске еврей по подозрению в убийстве христианской девочки, и на эшафоте несчастный всенародно заявил о своей невинности. Были попытки вызвать такие же процессы и в других местах Литвы. Чтобы положить конец агитации изуверов, Сигизмунд-Август издал два указа (1564-1566 гг.), где строго запрещал местным властям привлекать евреев к суду по ритуальным обвинениям. В декретах говорилось, что такие обвинения вообще неосновательны, как доказали опыт и разъяснения римских пап, что, согласно древним привилегиям, для возбуждения таких обвинений необходимо представить свидетельства четырех христиан и трех евреев и что, наконец, суд по таким делам принадлежит самому королю и его совету на генеральном сейме.