Чтение онлайн

На тех, кто скрывался, охотились, как на диких зверей. Их жизнь, как свидетельствует современник, была хуже, чем у галерных рабов, ибо малейшая неосмотрительность приводила к их гибели. Многие прибегали к членовредительству, чтобы сделать себя непригодными для военной службы. Они отрубали себе пальцы на руках или ногах, портили зрение и наносили всевозможные увечья, чтобы уклониться от военной службы, которая фактически была каторгой. «Самая мягкосердечная мать, — по выражению современника, — подставила бы палец своего любимого сына под кухонный нож доморощенного хирурга-шарлатана».

Это уклонение привело к огромному дефициту, который сильно ударил по еврейским общинам, поскольку последние несли коллективную ответственность за поставку полной квоты новобранцев. Сообщения о неудовлетворительных результатах призыва среди евреев привели в ярость петербургское правительство. Упорное нежелание людей разлучаться чуть ли не на всю жизнь с близкими и дорогими им людьми или видеть своих малышей уносимыми в раннюю могилу или в купель для крещения, расценивалось как проявление преступного своеволия. Соответственно, прежние меры «пресечения» и «обуздания» этого своеволия были усовершенствованы новыми. В декабре 1850 года царь приказал, чтобы за каждого пропавшего еврея-рекрута в данной общине трое мужчин не моложе двадцати лет из той же общины и еще один рекрут за каждые две тысячи рублей (1000 долларов) недоимки по налогам. услуга. Через год были изданы следующие зверские меры с целью «прекратить укрывательство евреев от военной службы»: беглецы должны были быть схвачены, высечены и призваны в армию сверх положенной нормы рекрутов. Общины, в которых они были спрятаны, должны были быть оштрафованы. Вместо него брали родственников рекрута, не явившегося вовремя, даже если эти родственники оказывались главами семейств. Официальные представители общин в равной степени подлежали отправке в армию, если их признавали виновными в какой-либо неточности при проведении призыва.

После обнародования этих законов в еврейских общинах начался террор. Кагальские старейшины — следует помнить, что они продолжали существовать после упразднения кагалов, выступая фискальными агентами правительства — теперь столкнулись с ужасной альтернативой: стать, по словам современника,, «либо убийцы мучеников», т. е. либо любого юношу и мальчика брать в плен и посылать в армию без разбора, либо самим надевать серую форму и зачисляться на военную службу в качестве «штрафных» рекрутов.

В результате в черте оседлости началась жестокая охота на людей. Взрослые были схвачены и, несмотря на то, что они были единственной опорой своих семей, были взяты в плен, а восьмилетние дети были схвачены и представлены вербовочным органам как достигшие обязательного двенадцатилетнего возраста. Но, несмотря на всю эту охоту, многие общины не могли обеспечить свою норму воинов, а количество «штрафных» рекрутов из числа кагалских старейшин было весьма значительным.

Плач и стоны раздавались в окрестностях призывных пунктов в еврейских городках, где родители и родственники прощались со своими близкими, обреченными на вечную казарменную жизнь. И все же ярость правительства не была удовлетворена. В 1853 г. были изданы новые «временные правила» «в порядке эксперимента», по которым не только общинам, но и отдельным евреям предоставлялось право предлагать в качестве замены любого собрата-еврея из другого города, чем его собственный, пойманного без регистрации. заграничный пасспорт. Любой еврей, случайно отлучившийся от своего места жительства без паспорта, мог быть схвачен и призван на службу вместо обычного рекрута из семьи похитителя. «Пленного» независимо от возраста делали солдатом, а похитителю давали расписку на одного рекрута.

Началась новая жестокая охота. Официальные «похитители», нанятые кагалами, больше не были единственными, кто охотился за живой добычей. Теперь в погоне принялись все частные лица, желавшие найти замену члену своей семьи или просто желавшие заработать копейки, продав свою вербовочную квитанцию. Появились полчища еврейских бандитов, которые заполонили дороги и постоялые дворы, хитростью или силой заставляли путешественников расставаться с паспортами, а затем волокли их на призывные пункты в качестве «пленников» для отправки в армию. Никогда прежде еврейские массы, поддавшись давлению сверху, не опускались до такой глубины деградации. Еврей стал добычей для своего собрата-еврея.

Евреи боялись отойти на дюйм от своих родных городов. Каждый прохожий подозревался в том, что он похититель или бандит. Рекрутская инквизиция Николая наложила на евреев крайнюю меру мученичества. Он натравливал еврея на еврея, призывал «войну всех против всех», сбрасывал истязаемых и мучителей в одну кучу и запятнал еврейскую душу.

Все это происходило во время Крымской войны. Русская армия, на алтарь которой в течение тридцати лет было принесено столько человеческих жертв, шла спасать «честь России», поистине, спасать старый режим. Эскадра за эскадрильей выходили из внутренних уголков России и шли к полям сражений Юга, шли на бойню, в жерла пушек англичан и французов, умевших побеждать без уголовных повинностей и без пыток. кантонисты нежного возраста. «Жандарм Европы», вооруженный до зубов и презрительно грозивший «добить врага солдатскими фуражками», не мог устоять против армии «гнилого Запада». Сотни тысяч русских воинов пали под стенами Севастополя, на Инкерманских высотах. Тысячи солдат-евреев были погребены среди них в «братских могилах». Евреи, порабощенные дореформенной Россией, умирали за отечество, обращавшееся с ними как с изгоями, свалившее на них чудовищную рекрутскую повинность, беспримерные институты кантонистов, рекрутов и «пленников». Однако вскоре выяснилось, что павшие под стенами Севастополя скрепили своей смертью не честь, а бесчестье старого режима крови и железа. Под гниющим трупом отжившей государственности, построенной на крепостном праве и поддерживаемой солдатами и полицией, зашевелился росток новой, лучшей России.

Не хватало еще одной детали, чтобы завершить мрачную картину и выявить полную симметрию между концом николаевского царствования и его зловещим началом: средневекового суда над ритуальным убийством по образцу Велижского дела. И суд такого рода не преминул прийти. В декабре 1852 г. и в январе 1853 г. в городе Саратове, в центральной России, пропали два русских мальчика из низших сословий.

Их тела были найдены через два-три месяца в Волге, покрытые ранами и со следами обрезания. Последнее обстоятельство навело коронеров на мысль, что преступление было совершено евреями. В Саратове, городе, расположенном за чертой оседлости, находилось в то время небольшое еврейское поселение, состоявшее из примерно сорока солдат местного гарнизона и нескольких гражданских еврейских торговцев и ремесленников, живших милостью полиции в запретном волжском городке. Было также несколько новообращенных.

К этому населенному пункту были прикованы зоркие взоры коронеров. Чиновник по фамилии Дурново, присланный из Петербурга.

В Петербурге, чтобы взяться за дело, тотчас же стал направлять следствие в русло дела о ритуальном убийстве. Излишне говорить, что вскоре были найдены вещественные свидетели из среды невежественного или криминального сословия, находившиеся под гипнотическим влиянием мифа о ритуальном убийстве. Осужденный за бродяжничество рядовой Богданов и пьяный губернаторский чиновник по фамилии Крюгер показали, что они присутствовали в то время, когда евреи выдавливали кровь из тел убитых мальчиков. Они также поименно назвали главных виновных в убийстве: «специалиста по обрезанию» в местной еврейской слободе солдата Шлифермана и скорняка Янкеля Юшкевичера, набожного еврея. Инкриминируемые евреи были брошены в тюрьму, но, несмотря на мучительные перекрестные допросы, они и другие подсудимые с негодованием отрицали не только свое соучастие в убийстве, но и обвинение в ритуальном убийстве в целом.

Следствие становилось все более и более запутанным, вовлекая в свои сети постоянно растущее число лиц, пока в июле 1854 г. приказом Николая I не была назначена особая «Судебная комиссия» с целью раскрытия не только конкретного совершенного преступления в Саратове, но и «исследования догматов религиозного фанатизма евреев». Последняя задача, носившая теоретический характер, была возложена в 1855 г. на особую комиссию под эгидой Министерства внутренних дел. Среди теологов и гебраистов, входивших в состав этой Комиссии, был также крещеный профессор Даниэль Чволсон, научно опровергший ритуальную легенду. В 1856 г., после затяжного двухлетнего расследования, судебная комиссия, не найдя улик против обвиняемых, постановила отпустить их на свободу, но «оставить под сильным подозрением».

Тем временем Александр II. взошел на царский престол, и рассвет русского возрождения начал рассеивать кошмары минувшей эпохи. Однако так глубоко укоренились старые предрассудки во многих бюрократических умах, что, когда вывод, к которому пришла судебная комиссия, был представлен сенату, голоса разделились. Дело было передано в Государственный совет, и там высшие сановники сумели добиться компромисса между своими средневековыми предрассудками и невольными уступками духу времени. Они отказывались вступать в дискуссию о «нерешенном до сих пор вопросе об употреблении евреями христианской крови», но «без колебаний признавали наличие самого преступления», совершенного в Саратове, — и это несмотря на тот факт, что единственным основанием, на котором преступление было приписано предполагаемым фанатичным действиям и возложено на дверь евреев, были следы обрезания на мертвых телах.

Не обращая внимания на это внутреннее противоречие и отложив в сторону весомые возражения либерального министра юстиции Замятина, Государственный совет вынес обвинительный приговор в отношении подвергнутых импичменту евреев, солдата Шлифермана и двух Юшкевичей, старшего и младшего, приговорив их к каторжным работам.

Приговор был подтвержден Александром II. в мае 1860 г. Представители петербургской общины, барон Йозеф Гюнцбург и другие, ходатайствовали перед царем об отсрочке приговора до вынесения учеными экспертной комиссией решения о совместимости ритуального убийства с учением иудаизм. Но председатель Государственного совета граф Орлов представил дело царю в ином свете, утверждая, что все, чего евреи хотели в своей петиции, это «отсрочить на неопределенное время решение дела, в котором их участвуют единоверцы». Поэтому он настаивал на немедленном исполнении приговора, и царь уступил.