Чтение онлайн

Тем временем вернулся из армии Сен-Жюст. Робеспьер познакомил его с положением дел. Он явился в Комитеты, но был принят членами их очень холодно; каждый раз, как он входил, они прекращали прения. Молчание членов комитетов, несколько случайно слышанных им слов, замешательство, а отчасти и ненависть, написанные на их лицах, показали Сен-Жюсту, что терять времени не приходится, и он торопил Робеспьера начинать действия. Его правилом было бить сразу и сильно. „Дерзайте, — говорил он, — вот весь секрет революции“. Сен-Жюст убеждал Робеспьера поразить врагов без предупреждения, но это было невозможно, ибо сила, которой он располагал, была не организованная, а революционная и опирающаяся на общественное мнение. Следовало действовать либо через Конвент, либо через Парижскую коммуну, надо было пустить в ход или законную власть правительства, или крайнее средство восстания. Таковы были обычаи, таков исключительно мог быть государственный переворот. Но даже и к восстанию можно было прибегнуть не раньше, как получив отказ от Конвента, иначе не было предлога для него. Робеспьер был, таким образом, принужден начать неприязненные действия выступлением в Конвенте. Он надеялся всего от него добиться своим влиянием, а если бы, паче чаяния, Конвент оказал сопротивление, то он рассчитывал, что народ, возбужденный Коммуной, восстанет 9 термидора против обвиняемых членов Горы и Комитета общественного спасения совершенно так, как 31 мая он восстал против Жиронды и Комиссии двенадцати. Всякий деятель почти всегда сообразуется в своих поступках с прошлым и на нем основывает свои надежды.

8 термидора рано утром Робеспьер явился в Конвент. Он всходит на трибуну и в тщательно приготовленной речи разоблачает действия комитетов. „Я предстал перед вами, — сказал он, — чтобы защитить вашу поруганную власть и нарушенную свободу. Мне придется защищать также и самого себя, но вас это не должно удивлять, ибо вы нисколько не походите на тех тиранов, с которыми вам приходится бороться. Ваши уши не полны криков оскорбленной невинности, и вы понимаете, что мое дело не совсем чуждо и для вас“. После этого вступления Робеспьер жалуется на клеветников; он нападает на тех, кто ведет республику к гибели либо своими излишествами, либо своей умеренностью, на тех, кто преследует мирных граждан, как это делают Комитеты, на тех, кто преследует истинных патриотов, т. е. монтаньяров. Он вполне соглашается с прежней деятельностью и с духом Конвента и связывает свою судьбу с его судьбой. Он прибавляет, что враги Конвента — и его враги. „Чем я сам по себе могу заслужить гонения? Очевидно, они входят в общий план заговора против Национального конвента. Разве вы не обратили внимания, что для того, чтобы отделить вас от народа, они опубликовали, что вы — диктаторы, царствующие при помощи террора, хотя и отвергаемые по общему молчаливому соглашению французов? Что касается до меня, то к какой, собственно говоря, партии я принадлежу? Конечно, к вам, и только к вам. Ведь вы, истинные представители народа и его принципов, составляете ту партию, которая с самого начала революции разрушала козни врагов ее и уничтожила стольких изменников, пользовавшихся доверием. Я предан этой партии, и против нее именно направлены все преступные замыслы… Вот уже по меньшей мере шесть недель, как я из-за невозможности делать добро или по крайней мере противодействовать злу совершенно прекратил исполнение своих обязанностей члена Комитета общественного спасения. Стал ли после этого более защищен патриотизм? Сделались ли партии менее смелыми? Стало ли отечество счастливее? Мое влияние всегда ограничивалось исключительно тем, что я защищал дело отечества перед представителями народа и перед трибуналом народного разума“. Сплетя, таким образом, тесно свою судьбу с судьбой Конвента, Робеспьер старается восстановить Конвент против Комитетов во имя идеи его независимости. „Представители народа, настало время вооружиться приличествующими вам гордостью и твердостью характера. Вы не для того здесь, чтобы вами управляли, а для того, чтобы направлять деятельность лиц, облеченных вашим доверием“.

Не ограничиваясь стремлением привлечь на свою сторону Конвент, указывая на необходимое восстановление его власти и на окончание его рабского подчинения комитетам, Робеспьер обращается также и ко всем умеренным людям, напоминая им, что именно ему они обязаны спасением 73-х и давая им надежду на восстановление порядка, справедливости и милосердия. Он говорит о том, что следует изменить разорительную и тяжелую финансовую систему, что следует смягчить революционное правление, направить его действия и наказать его агентов, превысивших свою власть. Наконец, он взывает к народу, говорит об его нуждах, об его могуществе и, перебрав все, основанное на интересах, надеждах и опасениях Конвента, что могло бы на него повлиять, прибавляет: „Скажем открыто, что существует заговор против общественной свободы, что силой своей он обязан преступному союзу, интригующему среди самого Конвента, что этот союз имеет соучастников в Комитете общественной безопасности, что враги республики противопоставили этот Комитет Комитету общественного спасения и создали, таким образом, два правительства, что и члены Комитета общественного спасения также входят в этот заговор, что цель такого союза погубить патриотов и отечество… Но какие же имеются средства против этого зла? Следует наказать изменников, обновив состав Комитета общественной безопасности, очистив его и подчинив Комитету общественного спасения, следует, далее, почистить и самый Комитет общественного спасения, следует создать единство правления под высшим главенством Конвента, уничтожить, таким образом, при помощи давления народной власти все партии и создать на их развалинах господство справедливости и свободы“.

Это объявление войны не было встречено в Конвенте ни аплодисментами, ни ропотом. В молчании Конвент выслушал Робеспьера, и молчание это продолжалось долгое время и после того, как он кончил говорить. Собрание было в нерешительности, все с беспокойством переглядывались. Наконец, депутат Версаля Лекуантр получил слово и потребовал, чтобы речь Робеспьера была опубликована во всеобщее сведение. Требование это послужило сигналом к волнению, спорам и сопротивлению. Бурдон, депутат Уазы, противится опубликованию речи, находя ее опасной; ему аплодировали. Барер, по всегдашней своей привычке служить и нашим, и вашим, поддерживает необходимость опубликования всех речей, а Кутон требует, чтобы речь Робеспьера в отпечатанном виде была разослана по всем общинам республики. Конвент, устрашенный имевшимся, по-видимому, согласием между враждебными партиями, декретирует и опубликование, и рассылку речи Робеспьера.

Члены обоих комитетов до этих пор хранили молчание, но теперь, увидев нерешительность большинства Конвента и поражение Горы, решили, что настало время и им сказать свое слово. Вадье первый нападает и на речь, и на самого Робеспьера. Камбон идет еще дальше. „Настало время, — вскричал он, — поведать миру настоящую истину: один человек парализовал до сих пор волю Конвента, и этот человек — Робеспьер“. — „Надо сорвать маску, — прибавил Бийо-Варенн, — на ком бы она ни находилась. Я предпочитаю, чтобы мой труп служил престолом для честолюбца, чем быть безмолвным сообщником его злодеяний“. Панис, Бентаболь, Шарлье, Тирион и Амар напали на Робеспьера в свою очередь. Фрерон предложил Конвенту свергнуть с себя иго Комитетов. „Время, — сказал он, — восстановить свободу мнений. Я предлагаю, чтобы Конвент отменил декрет, коим комитетам предоставлено право задерживать народных представителей. Кто из нас может свободно выражать свое мнение, зная, что его каждую минуту за это могут арестовать?“ Слова эти вызвали незначительные аплодисменты; но не настало еще время полного освобождения от посторонней зависимости Конвента; прикрываясь комитетами, следовало добиться свержения Робеспьера, а затем было бы уже нетрудно справиться и с ними. Ввиду этих соображений предложение Фрерона было отвергнуто. „Кто боится открыто высказывать свои мнения, — сказал Бийо-Варенн, пристально глядя на Фрерона, — тот недостоин звания народного представителя“. После этих инцидентов все внимание собрания было направлено опять на Робеспьера. Декрет о напечатании его речи был отменен, и Конвент передал речь для рассмотрения комитетов. Робеспьер, никак не ожидавший такого пламенного противодействия, воскликнул: „Как, я имею смелость изложить в Конвенте истины, необходимые, по моему мнению, для спасения отечества, а мою речь отсылают на рассмотрение тех самых членов, которых я обвиняю!“ Робеспьер вышел в этот день из Собрания несколько обескураженный, но все еще надеялся подействовать на казавшееся ему нерешительным Собрание убеждениями, а если это не удастся, то подчинить его при помощи заговорщиков из якобинцев и членов Парижской коммуны. Вечером он отправился в Клуб якобинцев и был принят там с энтузиазмом. Он прочитал ту самую речь, что днем осудил Конвент, и якобинцы покрыли ее рукоплесканиями. Он рассказал тогда клубу о всех нападках, предметом которых он стал; чтобы их возбудить еще больше, он добавил: „Я готов, если встретится в том надобность, выпить чашу Сократа“. — „Робеспьер, — вскричал в ответ один из депутатов, — я выпью ее с тобой!“ — „Враги Робеспьера, — раздалось тут отовсюду, — являются непременно врагами и отечества: пусть он назовет их, — и дни жизни их сочтены!“ В продолжение всей этой ночи Робеспьер подготовлял своих приверженцев к завтрашнему дню. Было решено, что заговорщики соберутся в Коммуне и в Клубе якобинцев и, готовые действовать смотря по обстоятельствам, будут там ожидать в то время, как Робеспьер и его друзья отправятся в Конвент.

Комитеты собрались со своей стороны и провели в совещании всю ночь. Посреди них появился Сен-Жюст. Товарищи попробовали отвлечь его от триумвирата; они поручили ему сделать доклад о случившемся накануне и представить им на рассмотрение. Вместо доклада он, однако, написал обвинительный акт против них самих и, не пожелав сообщить им его, покинул заседание, сказав: „Вы омрачили мое сердце; я открою его только перед Конвентом“. Комитеты возложили все свои надежды на мужество Собрания и единодушие партий. Монтаньяры ничего не забыли из мер, которыми можно было бы водворить это спасительное единодушие. Они обратились к наиболее влиятельным членам Правой и Равнины. Они заклинали Буасси д'Англа и Дюрана де Майяна, стоявших во главе их, соединиться с ними для совместных действий против Робеспьера. Сначала они колебались; два раза они отсылали от себя дантонистов, даже не выслушав их, — настолько велик был их страх перед могуществом Робеспьера и настолько сильна их злоба по отношению к Горе. Дантонисты в третий раз возобновили переговоры, и, наконец, и Правая, и Равнина согласились их поддержать. И с одной, и с другой стороны имелись, таким образом, заговоры. Все партии в Конвенте соединились против Робеспьера; все соучастники триумвиров были готовы высказаться и действовать против Конвента. При таком положении вещей открыто было заседание 9 термидора.

Члены Конвента собрались на это заседание раньше обыкновенного. К половине одиннадцатого они прогуливались уже по коридору, ободряя друг друга. Монтаньяр Бурдон, депутат Уазы, подходит к умеренному Дюрану де Майяну, жмет ему руку и говорит: „Какие славные люди члены Правой“. К разговаривающим подходят Тальен и Ровер и присоединяют свои приветствия к приветствиям Бурдона. В полдень они через дверь в зал видят, что Сен-Жюст всходит на трибуну. „Пора“, — сказал Тальен, и они пошли в зал. Робеспьер занимал место как раз против трибуны для ораторов, вероятно, с целью устрашать своих врагов взглядами. Сен-Жюст начинает. „Я не принадлежу, — говорит он, — ни к одной из партий, я буду бороться против них всех. Дело приняло такой оборот, что эта кафедра может обратиться в Тарпейскую скалу для всякого, кто взойдет на нее, чтобы сказать, что члены правительства уклонились с пути благоразумия и мудрости“. Тут Тальен яростно прерывает Сен-Жюста и кричит: „Нет возможности хорошему гражданину удержаться от слез над печальной судьбой общественного дела. Повсюду мы видим раздор. Вчера от правительства отделился один из его членов и выступил с его обвинениями. Сегодня то же самое делает другой. Мы снова видим возобновление взаимных нападок, отечеству грозят не только еще большие бедствия, но и падение прямо в бездну. Я требую, чтобы была совершенно снята завеса!“ — „Это необходимо, это необходимо!“ — раздалось тут со всех сторон.

Бийо-Варенн получает слово и говорит с места: „Вчера Клуб якобинцев был наполнен подставными людьми, подставными, ибо они не имели членских билетов; в такой компании вчера развивалось намерение задушить Национальный конвент; вчера я видел там людей, кричавших самые невозможные ругательства против людей, ничем революции не изменявших. Теперь здесь, среди Горы, я вижу одного из этих людей, угрожавших представителям нации, вот он…“ — „Арестовать, арестовать его!“ — раздались отовсюду крики. Приставы схватывают этого человека и отводят его в Комитет общественной безопасности. „Настала минута, когда следует высказать истину, — говорит Бийо-Варенн. — Собрание имело бы неправильное суждение о событиях и о своем положении, если бы оно не заметило, что находится между двумя опасностями быть задавленным. Погибель Конвента неизбежна, если он окажется слабым“. — „Нет, нет, Конвент не погибнет!“ — воскликнули в ответ единодушно все члены, поднявшись со своих мест. Они дают клятвы спасти республику; с мест для публики раздаются рукоплескания и крики: „Да здравствует Национальный конвент!“ Друг Робеспьера, Леба, просит слова, чтобы говорить в защиту триумвиров. Ему в нем отказывают, и Бийо-Варенн продолжает. Он предостерегает Конвент от угрожающих ему опасностей; он нападает на Робеспьера, перечисляет его сообщников, разоблачает его поведение и планы касательно диктатуры. Все взоры поворачиваются к Робеспьеру. Сначала и довольно долго он их выносит с полной твердостью, но, наконец, он не в силах больше вытерпеть и бросается на трибуну. Тотчас же раздался страшный шум, и Собрание криками „Долой тирана!“ не дало ему возможности говорить.

„Я только что просил, — сказал тогда Тальен, — сорвать завесу. С удовольствием теперь констатирую, что она сорвана совершенно; заговорщики обнаружены, они вскорости будут уничтожены, и свобода восторжествует. Я был вчера вечером в Клубе якобинцев, и то, что я там слышал, заставляло меня трепетать за отечество. Я видел, что составляется армия нового Кромвеля, и я заготовил кинжал, которым собирался пронзить ему сердце, если бы Конвент не нашел в себе силы издать против него обвинительный декрет“. При этих словах Тальен вынимает и размахивает кинжалом и требует от негодующего Конвента прежде всего ареста Анрио и непрерывности заседания Конвента; и на то, и на другое Конвент выражает свое согласие посреди криков „Да здравствует республика!“ По предложению Бийо-Варенна Конвент издает, далее, указ об аресте трех самых смелых сторонников Робеспьера: Дюма, Буланже и Дюфреза. По предложению Барера Конвент становится под вооруженную защиту городских секций, он же редактирует прокламацию, с которой Конвент должен был обратиться к народу. Предложения различных мер предосторожности следуют одни за другими. Вадье отвлекает на время внимание Конвента от грозящих ему опасностей, заговорив снова о деле Екатерины Тео. „Не будем отдаляться от настоящей цели нашей работы“, — говорит Тальен. — „Я сумею возвратить Конвент к настоящему вопросу“, — кричит Робеспьер. — „Займемся тираном“, — продолжает Тальен и снова с живостью нападает на Робеспьера.

Робеспьер уже несколько раз делал попытку говорить, несколько раз он подымался по ступенькам кафедры для ораторов и всякий раз должен был спускаться вниз из-за всеобщих криков „Долой тирана!“ и звонка, почти непрестанно приводимого в действие председателем. Робеспьер делает, наконец, еще одно последнее усилие и, воспользовавшись минутным затишьем, кричит: „В последний раз спрашиваю тебя, председатель убийц, дашь ты мне слово или нет?“ Турио продолжает звонить. Тогда Робеспьер, обведя взором трибуны, остающиеся безучастными, обращается к правой стороне. „Я прибегаю к вашей защите, — говорит он. — Вы чистые и добродетельные люди, вы должны дать мне возможность высказаться, в чем мне отказывают эти убийцы“. Но и отсюда он не получил ответа. Гробовое молчание не было нарушено ни одним словом. Только тогда Робеспьер окончательно потерял присутствие духа, возвратился на свое место и упал в кресло, совершенно разбитый от усталости и гнева. На губах у него пена, голос обрывается… „Несчастный, — говорит ему один из монтаньяров, — это тебя душит кровь Дантона“. Вносится требование об аресте Робеспьера; требование это встречает поддержку со всех сторон. Тогда подымается со своего места Робеспьер-младший. „Я виновен наравне с моим братом, — говорит он, — я разделяю его убеждения и желаю иметь общую с ним участь“. — „Я не хочу принимать на себя бесчестие этого указа, — говорит Леба, — я прошу, чтобы арестовали и меня“. Конвент единогласно постановляет арестовать обоих Робеспьеров, Кутона, Леба и Сен-Жюста. Этот последний долго оставался на трибуне, нисколько не меняясь в лице, затем он сошел вниз все такой же спокойный: всю продолжительную бурю ему удалось выдержать, не проявив никаких внешних признаков волнения. Триумвиры были выданы жандармам и уведены ими при общих радостных восклицаниях. Робеспьер, выходя, сказал: „Республика погибла: разбойники торжествуют“. Было пять с половиной часов. Заседание было прервано до семи часов.

Во время этой бурной борьбы сообщники триумвиров, как было условлено, собрались в Коммуне и Клубе якобинцев. Мэр Флерио, национальный агент Пейан и командующий войсками Анрио были в здании Коммуны уже с полудня. Они созвали при помощи барабана муниципальных чиновников и были в полной надежде, что Робеспьер останется в Конвенте победителем и что им поэтому не встретится надобности ни в общем совете для декретирования восстания, ни в секциях для его поддержания. Через несколько часов пришло из Конвента приказание мэру явиться в Конвент и отдать отчет о состоянии Парижа. „Поди скажи этим злодеям, — отвечал посланному Анрио, — что мы здесь рассуждаем, как бы почистить их. Не забудь, кроме того, передать Робеспьеру, чтобы он был тверд и никого не боялся“. Как только до Коммуны дошла весть об аресте триумвиров и о декрете против их сообщников, ударили в набат, закрыли заставы и решили созвать Генеральный совет и собрать секционеров. Артиллерия получила приказание явиться к Коммуне вместе со своими пушками, а революционным комитетам было предложено принять там же присягу на участие в восстании. Из Коммуны же было послано известие и в Клуб якобинцев, объявивших тотчас же свои заседания непрерывными. Депутаты от городской Коммуны были приняты якобинцами с бешеным восторгом. „Клуб заботится об отечестве, — было сказано им, — он поклялся лучше умереть, чем жить под властью преступлений“. Было выработано между Клубом и Коммуной соглашение, и между этими двумя центрами восстания были организованы частые сношения. Анрио с целью вовлечь в восстание народ проезжал во главе своего штаба по улицам и кричал: „К оружию!“ То тут, то там он говорил к народу речи и призывал всех встречных идти в Коммуну спасти отечество. На улице Сент-Оноре за таким делом он был замечен двумя членами Конвента. Именем закона они потребовали, чтобы несколько жандармов исполнили декрет об аресте: жандармы повиновались, и Анрио со связанными руками был доставлен в Комитет общественной безопасности.