Чтение онлайн

– Значит, Киёмори, сын Косоглазого, это сделал? Как же ему удалось?

Полное пренебрежение Киёмори в отношении горы Хиэй потрясло столицу, причем в основе всенародного удивления лежало почти нескрываемое удовлетворение. Даже придворные не говорили о Киёмори ничего дурного, а соперничавшие монастыри поднимали гору Хиэй на смех. По мере того как потрясение от неожиданности проходило, а страх отплаты со стороны монахов утихал, люди начали размышлять, как же власти поступят с Киёмори.

Император-инок Тоба неоднократно получал угрозы с горы Хиэй, а регент и государственные министры собирались ежедневно и рассматривали требования священства. Тоба, державший в своих руках реальные рычаги власти, посещал заседания, но не подавал ни одного знака, одобрявшего или осуждавшего поступок Киёмори, а внимательно выслушивал все, что там произносилось. Во время обсуждений министр Ёринага настаивал на казни Киёмори, доказывая, что лишь такое решение внушит народу страх к богам и умиротворит власть на горе Хиэй.

Возвышенный от рождения и удостоенный многими атрибутами вельможи, Ёринага был не только ученым человеком, сведущим в китайской классике и буддистской литературе, но и неотразимым оратором, приводившим обычно неопровержимые аргументы. Но когда ему перечили, неистовый характер и заносчивость превращали его в человека, которого боялись даже ему равные, ибо, пребывая в расстроенных чувствах, он не уважал ни личность, ни ранг.

– Это правда, – молвил Ёринага, – что гора Хиэй не в первый раз приносит прошение с оружием в руках, но действия владетеля Аки нельзя рассматривать просто как ответные меры. То, что он сотворил, называется святотатством и никак иначе. Он пренебрег богами, согрешил против Будды, и недооценить его поступок – значит, оправдать преступника и вымостить дорогу для будущего мятежа. Сомневаюсь, что монашество отнесется к этому делу беспечно. Никто не приветствует мысль о непокорности, ведущую к гражданскому возмущению, и ради общественного блага я отказываюсь слушать любые заявления, призывающие пожалеть Киёмори. – Среди одной группы министров пронесся возражающий шепот, но Ёринага живо заставил их замолчать. – Кажется, я слышу невразумительные выражения противоположного мнения? Дайте же и мне послушать. Давайте обсудим это здесь.

Только выражением глаз, внимательно изучавших лицо каждого придворного, император-инок выдавал свое беспокойство. Даже он не осмеливался противоречить Ёринаге. Но все-таки нашелся один человек, который возразил, – Синдзэй, придворный высокого ранга, принадлежавший к южной ветви влиятельного дома Фудзивара. Синдзэй никогда не пользовался популярностью при дворе среди своих могущественных сородичей, и многие годы его оттесняли на малозначимые должности. Лишь после достижения шестидесятилетнего возраста ему удалось занять достаточно важный пост при Приюте отшельника и то, как передавали источники при дворе, благодаря своей жене Кии, даме из свиты госпожи Бифукумон. Обязанности Синдзэя как государственного советника охватывали разработку и обнародование императорских указов. Он обладал недюжинными способностями, поскольку давно завоевал репутацию ученого мужа, в познаниях не уступая никому при дворе, и сам Ёринага числился в его учениках.

На последнем заседании именно Синдзэй сказал Ёринаге:

– Сколь убедительно звучат ваши аргументы! Не кажется ли вам, господин, что в данном деле вы отстаиваете интересы горы Хиэй? Три императора – Сиракава, Хорикава и Тоба – признавали необходимость остановить монахов с горы Хиэй, но никто в этом не преуспел. Мы не можем этого же сказать и о Киёмори. Но он, по крайней мере, проложил путь, следуя по которому мы сможем привести их в чувство. Разве не показал он монашеству, что двор не станет робеть перед их высокомерием и демонстрацией силы?

Синдзэй говорил с уверенностью человека, знакомого с направлением мыслей императора-инока. Он также знал, что и правящий класс, и простой народ не испытывали симпатий к монахам и поддерживали Киёмори. Затем он произнес:

– Что касается невозможности простить Киёмори – мы должны помнить, что его величество и придворные предоставили ему в отношениях с монахами полную свободу действий. Если Киёмори преступил пределы полученных им полномочий и заслуживает наказания, то пусть те, кто одобрял его предложение, тоже разделят вину владетеля Аки. Это правда, что Киёмори осквернил Священный ковчег, но будь ковчег воистину символом богов и Будды, разве оказался бы он так уязвим? Скорее можно сказать, что поступок Киёмори разогнал тучи обмана и помог людям обновить их веру в небесные существа. Неужели эта атака на священную эмблему привела к падению на землю богов и Будды, или тьма спустилась на мир?

Слова Синдзэя были встречены сдержанным смехом. Ёринага криво улыбнулся и поджал крупные губы, а глазами задержался на императоре-иноке, всем своим видом выражавшем одобрение. Это и решило исход императорского совещания. Киёмори приказали выплатить штраф медными деньгами, и новость о легком наказании быстро распространилась по всей столице. Простолюдины и наемники радовались вместе со всем домом Хэйкэ. Воины Гэндзи встретили сообщение угрюмо. Негодование, испытанное вождями с горы Хиэй, заставило их признать между собой, что они встретили противника, с которым придется расквитаться позднее. Раздираемые внутренними разногласиями и вынужденные защищаться от нападений монастырей, принадлежащих к другим школам, монахи горы Хиэй смягчились, когда после нескольких завуалированных угроз в адрес гражданских властей те уступили им владения Кагасираямы.

Тамэёси из дома Гэндзи был любимцем министра Ёринаги, и однажды вечером Ёринага пригласил Тамэёси к себе для беседы.

– Тамэёси, что-то вы мало пьете, – заметил министр. – Мы должны признать, что на этот раз государственный советник Синдзэй взял верх. Со временем и для нас подует благоприятный ветер. Пока что для вас все складывается неудачно. Кроме того, кажется, его величество полностью поддерживал Киёмори. – Ёринага крепко выпил и погрузился в уныние. – Его величество император-инок слишком пристрастен к Тадамори и Киёмори из дома Хэйкэ. По сравнению с ними вы не были так удачливы, но погодите, я предвижу, что на днях Гэндзи займут подобающее им место.

Подобные обещания Ёринага делал Тамэёси уже несколько лет, и, настаивая на осуждении Киёмори, он надеялся покончить с домом Хэйкэ навсегда.

– Господин, – сказал Тамэёси, – давайте обо всем этом позабудем. Я с благодарностью и немедленно приступил бы к исполнению обязанностей в какой-нибудь отдаленной провинции, поскольку других амбиций у меня нет.

Уже не впервые Тамэёси отклонял предложения о поддержке, исходившие от Ёринаги, предвидя определенные неудобства в использовании помощи министра. С другой стороны Тамэёси надеялся на отправку в Северную Японию, где еще во времена его деда обосновались очень многие представители дома Гэндзи, но его просьбы всякий раз отклонялись придворными из дома Фудзивара, опасавшимися отсылать его далеко от столицы и склонявшими его остаться в Киото, где они могли бы за ним приглядывать.

Киёмори не знал, как убить время. Заплатив отступное медными монетами, он к тому же получил приказ, отстранявший его от службы на год. За то время, что он находился в отставке, поднятый им шум утих. Тем не менее его проступок также затронул ближайших родственников: отца Киёмори отстранили от службы на сто дней. Тестя Токинобу как члена дома Фудзивара на неопределенный срок лишили права носить имя и пользоваться защитой дома.

Киёмори неоднократно взрывался от возмущения и говорил своему шурину Токитаде:

– Это только к лучшему. Ты и твой добрый отец можете называться Хэйкэ. Фудзивара не единственная фамилия, есть и другие.

Будь приговор более суровым, у Киёмори хотя бы появился незначительный повод пожаловаться, но предусмотрительные аристократы из дома Фудзивара, кажется, затронули больное место.

– Пытаясь защитить себя, они показали, какие же они трусы. Они боятся, как бы кто-либо, носящий фамилию Фудзивара и связанный с такой грубой личностью, как я, не навлек на них неприятности. Хотя втайне они рады тому, что я сделал. Это оскорбление выносить еще больнее, чем назначенное мне наказание. Токитада, никогда это не забывай.