История и повествование
Шрифт:
В силу своего историзма, образ «документа», или археологической окаменелости, приближенной к метафоре фрагмента, обретал объемное, зрительное, отчасти музейное выражение. С другой стороны, понятие «памяти» у Тэна связывалось с образом некоей хроники, противопоставляемой хаосу забывания «ежедневных событий». Недаром в этом поле возникала оппозиция «мертвых» и «живых» документов как противопоставление «истории» и «современности», что было частым мотивом и в работах Тэна [708] . Для описания стихии «событий», «ежедневно» поглощающих человека, Тэн применял метафору «потопа». Как бы сносимый «невозвратным потопом», человек сохранял в памяти «только редкие уцелевшие образы»: «мое прибытие на дачу, где я живу <…>, зимний вечер у такой-то особы, такой-то вид иностранного города, в котором я был год назад» [709] . За этими метафорами уплывающей из памяти «жизни» и возникали очертания жанра, близкого к хронике или дневнику. Такого рода документ был прежде всего удобным хранилищем для «событий», размещаемых «в ряду календарных дней» [710] , летописью жизни или макетом истории, которую, в свою очередь, Тэн сравнивал с разорванной книгой [711] . В контексте осмысления «документа» как «памяти» немаловажное значение приобретали психиатрические аспекты, что также сближало Тэна с Золя [712] . Одним из постоянных героев тэновских работ становится микроскоп, приобретший в его трудах значение эмблемы современного научного знания и символизирующий прежде всего интерес к детали. Микроскоп станет одним из атрибутов писателя-документалиста не только в эпоху натуралистических «исследований», но и позднее, для изображения так называемого «душевного», «психологического» анализа. Таким образом, помимо археологического и хронологического значения, которое историк вкладывал в понятие «документ», оно содержало еще один, немаловажный, подтекст — психологический. «Документ» в символическом прочтении Тэна был, кроме прочего, следом человеческой души. «Введение» к «Истории английской литературы» (1864) Тэн фактически завершал апологией такому «психологическому» документу:
708
Этот мотив прежде всего появляется в работах Тэна, посвященных истории литературы: «Нашей главной заботой должно быть на сколько возможно восполнить такие наблюдения, которых мы уже не можем более сделать лично и непосредственно. Наблюдения эти — единственный путь, представляющий возможность познать человека. Превратим же для себя прошедшее в настоящее <…>» ( Тэн И.О методе критики и об истории литературы. СПб., 1896. С. 8). Он присутствует и в трудах первых исследователей натурализма. Так, у Давида-Соважо в оппозиции история/современность — «современность» уступает место термину «реализм»: «История отыскивает документы прошлого. Реализм собирает в настоящем документы будущего, в особенности те, которые всего больше подвержены изменению, а именно „человеческие документы“» (Давид-Соважо А.Реализм и натурализм в литературе и в искусстве. М., 1891. С. 172). С. Темлинский в близких по контексту реконструкциях идей Золя противопоставляет «вымысел» (историю) и «протокол» (современность): «Вместо того чтобы придумывать историю, усложнять ее, измышлять театральные эффекты <…> они просто берут из жизни историю одного человека или целой группы людей и тщательно записывают их деяния. Произведение превращается в протоколи все его достоинство заключается только в точном наблюдении <…>» ( Темлинский С. (Трингмут В. А.).Золаизм: критический этюд. М., 1881. С. 34–35).
709
Тэн И.Об уме и познании. СПб., 1894. С. 348.
710
См. развернутое описание хроники у Тэна: «…мы помещаем наши события в ряду дней и месяцев, который дается календарем, в ряду годов, представляемом хронологиею. Дальше посредством этих вспомогательных образов мы определяем с точностью помещение, которое занимают наши различные события во времени, одни по отношению к другим, и мы можем не только в секунду увидеть вновь наши самые отдаленные события, но и определить промежуток, отделяющий нас от настоящего. Посредством этой усовершенствованной операции мы обнимаем весьма долгие отрывки нашего существа в одно мгновение и так сказать одним взглядом» ( Тэн И.Об уме и познании. СПб., 1894. С. 348).
711
Этот образ появляется для описания задач исторической реконструкции: «…пробелы могут быть огромны и многочисленны. <…> Такая история есть разорванная книга, где некоторые главы, особенно последние, почти целы, где из предшествующих глав там и сям уцелело две-три разрозненных страницы, где от первых мы ничего не находим, кроме заглавий. Но каждый день новое открытие восстанавливает страницу, и проницательность ученых открывает некоторую долю общей мысли» ( Тэн И.Об уме и познании. С. 487).
712
Отметим известный факт, что Тэн изучал истории душевных болезней. Как писал В. Т. Герье в «Вестнике Европы», его привлекала «патология ума», и философ «с особенным вниманием изучал относящуюся сюда литературу и не только сочинения психиатров, но и непосредственный материал, который представляют автобиографии, письма, стенографические записи разговоров с душевнобольными» ( Герье В.Ипполит Тэн и его значение в исторической науке // Вестник Европы. 1890. Январь. С. 51). Ср. у самого Тэна: «Мы обладаем большим числом наблюдений над душевно больными, но у нас слишком мало их автобиографий, собственноручных писем, стенографических записей их речей и разговоров, подобных обнародованным Лерэ» ( Тэн И.Об уме и познании. СПб., 1894. С. XVI). Этот материал, в частности, широко использован им в монографии «Об уме и познании», которая в приложениях содержала описания различных психиатрических случаев, сделанных самими пациентами. Отметим, что здесь роль «наблюдателя» отводилась не «историку» или «врачу» (у Золя ее выполнял писатель), а самому пациенту, что сопоставимо с «самонаблюдением» в дневниковых жанрах и с так называемыми медицинскими «исповедями» самого Золя.
Никто не учил лучше открыть глаза и смотреть
713
Тэн И.История английской литературы. Введение // Женский вестник. 1867. № 4. С. 29–30.
«Психологическое» содержание этого понятия стало особенно значимым для братьев Гонкур, к творчеству которых возводится его происхождение в энциклопедии «Larousse» [714] . Гонкуры, действительно, оспаривали у Эмиля Золя право считаться его авторами: «На это выражение, столь ходкое ныне, — писал Э. Гонкур в предисловии к роману „Актриса“, — я предъявляю отцовские права, видя в нем формулу, определяющую самым лучшим и показательнейшим способом тот новый метод работы, который создан школой, сменившей романтизм, — школой человеческого документа» [715] . Для братьев это понятие было также связано со всем комплексом современных представлений о «реализме», однако в их интерпретациях акцент со слова «документ», нагруженного у Золя научно-терминологическим смыслом, как бы смещался в сторону эпитета «человеческий», и в контексте их творчества это понятие получило одно из основных своих значений, закрепившись впоследствии за интимно-бытовыми формами. Если Тэн и Золя создавали философию и теорию «документа», то заслуга Гонкуров была еще и в том, что они воплотили различные представления о нем в конкретном жанре. Речь идет об их знаменитом «Дневнике» (1851–1896), который до смерти младшего из братьев (Жюля) писался ими сообща. Э. Гонкур, оставшись один, продолжал делать записи и после того, как предпринял частичное издание «Дневника». Русская пресса следила за выходом отдельных томов в Париже, и рецензии на них появлялись практически сразу [716] . Печатались и переводы фрагментов из «Дневника» [717] , который был назван рецензентами «ежедневным протоколом» [718] и в контексте той литературной ситуации может рассматриваться как альтернатива медицинским «исповедям» Золя, родом «протокола действительности».
714
Ср.: «Document humain,Renseignement pris sur le vif. (L’expression vient des Goncourt)» (Larousse du XX si`ecle en six volumes. Paris, 1929. T. 2. P. 914).
715
Гонкур Э. де.Предисловие // Гонкур Э. Актриса / Вступительный очерк, перевод и примечания А. Эфроса. М., 1933. С. 31. (Более распространен другой перевод названия этого романа — «Фостен».).
716
См.: Б.п.[Рец.] Journal des Goncourt. Tome III. Paris. 1888 // Северный вестник. 1888. № 6. С. 118–119; З.В.[ Венгерова З. А.]. [Рец.] Journal des Goncourt. Memoires de la vie litt'eraire. Tome septi`eme. 1895–1888. Paris. 1894 // Вестник Европы. 1894. Сентябрь. С. 424–431; Б.п.[Рец.] Journal des Goncourt. Memoires de la vie litt'eraire. Tome neuvi`eme. Paris. 1896 // Мир Божий. 1896. Октябрь. № 10. С. 9–15. 2-я паг.
717
Наиболее широко они были представлены и печатались из номера в номер в «Северном Вестнике» за 1897 год. См. также: Э[нгельгардт] Л.Из дневника Гонкура // Вестник иностранной литературы. 1891. Март. С. 378–379; Гонкур о Доде // Вестник иностранной литературы. 1895. Сентябрь. С. 5–21; а также отдельное издание: Гонкур Ж., Гонкур Э.Дневник братьев Гонкур. Записки литературной жизни. СПб., 1898.
718
Б.п.[Рец.] Journal des Goncourt. Tome III. Paris 1888 // Северный вестник. 1888. № 6. С. 118. 2-я паг.
Дневниковая поэтика открывала по меньшей мере две перспективы, обе из которых имели большое значение в развитии документального стиля вообще и понятия «человеческий документ» в частности: «записная книжка» и «исповедь». В значении «исповеди» Э. Гонкур использовал это определение в описаниях замысла романа «Шери», который назвал «психологическим и физиологическим этюдом о девушке <…>, „основанном на человеческих документах“» [719] . Образ писателя — «психолога» и «сердцеведа», подвергающего «анализу» исповеди своих будущих героев, точнее, героинь, становился все более расхожим [720] . Изучение женщины, что являлось манифестом романа «Шери» [721] , было одной из насущных задач, которую ставили перед собой «реалисты-ученые»: «…скажите, — риторически восклицал Тэн, — кого, что описывает Бальзак: женщину или просто-напросто коллекцию анатомических препаратов» [722] . Поэтому женский дневник занял особое место в этом жанре [723] , а жест Башкирцевой, предлагавшей подарить Гонкуру свой дневник [724] (она сама в предисловии называет его «человеческим документом»), сопоставим с поведением Золя, разрешившим публикации собственных «психофизиологических исповедей». И в том и в другом случае авторы предоставляли себя в качестве объекта («человеческого документа») для «научных опытов». Самонаблюдение, импульсом для которого служили, вероятно, прежде всего идеи Золя, связанные с задачами нового романа, играло большую роль в ее «Дневнике» [725] . «Человеческим документом» со ссылкой на имя писателя назвал «Дневник» Башкирцевой такой видный критик, как Н. Михайловский:
719
Гонкур Э. де.Предисловие // Гонкур Э. де. Актриса / Вступ. очерк, пер. и примеч. А. Эфроса. М., 1933. С. 32.
720
Этот образ присутствовал и у И. Тэна: «…в историю сердца он (Стендаль. — Н.Я.) вводил научные приемы, искусство проникать, разлагать и выводить <…>» ( Тэн И.История английской литературы. Введение // Женский вестник. 1867. № 4. С. 29). В упомянутом предисловии к роману «Актриса» Э. Гонкур обращался к своим читательницам с характерной просьбой, «чтобы в те пустынные часы досуга, когда прошлое вновь оживает в них, они занесли на бумагу кое-какие из мыслей, рожденных воспоминаниями, и, сделав это, послали их анонимно по адресу моего издателя» ( Гонкур Э.Предисловие // Гонкур Э. Актриса / Вступ. очерк, перевод и примечания А. Эфроса. М., 1933. С. 32). Отметим, кроме того, что та же роль «знатока сердца» приписывалась Толстому: «Гонкур написал психофизиологическую историю парижской девушки высшего круга, основываясь на подлинных будто бы документах, обязательно доставленных ему женщинами и девушками, „как старичку“ — роман „Ch'erie“». И далее: «Пусть девушки от скуки пишут свои дневники… и посылают их графу Л. H. Толстому, который, если захочет заняться литературной обработкой подобного материала, создаст шедевры. Все равно ему приходится же читать дневники и исповеди наиболее ревностных из своих учеников и поклонниц, этих бестолковых поклонников толстовского толка» ( Диоген [Билибин В. В.?]. О чем говорят // Новости и биржевая газета. 1890. 10 (22) января). Укажем в этой связи на показательное соседство этих двух имен в заглавии сборника «Мысли и выражения учителей жизни Льва Толстого и Эм. Золя» (Одесса, 1903).
721
В отличие от оригинала, роман по-русски отдельным изданием вышел без предисловия, имеющего программное значение.
722
Тэн И.Бальзак. СПб., 1894. С. 23.
723
Отметим, что рецензент романа «Шерри» в «Русской мысли» использовал выражение «женский документ», производя его от натуралистического «человеческого документа» ( Ремезова М. Н.Беллетристика // Русская мысль. 1884. Кн. X. С. 33–34. 3-я паг.). Волынский, например, также особо выделяет «женский дневник» («тонкая кружевная работа, детальная микроскопическая психология» — Волынский А.Литературные заметки // Северный вестник. 1890. № 12. С. 174. 2-я паг.). Примечательно и высказывание самой Башкирцевой: «Если я и не проживу достаточно, чтобы быть знаменитой, дневник этот все-таки заинтересует натуралистов: это всегда интересно — жизнь женщины, записанная изо дня в день<…>» ( Башкирцева М.Предисловие автора // Башкирцева М. Дневник. М., 2003. С. 10).
724
Жест «даренья» дневника Башкирцевой и связь истории романа «Шери» с ее именем требуют отдельного исследования, что выходит за рамки этой статьи. Об этом см.: Dormer Creston.Fountains of Youth. The life of M. Bashkirtseff. London, 1938. P. 282–283; Ashley K.Goncourt, Edmond. 1822–1896, Goncourt, Jules. 1830–1870 //Encyclopedia of Life Writing. Autobiographical and Biographical Forms. 2001. Vol. I. P. 391, а также: Письма Марии Башкирцевой к Эдмону де Гонкуру // Санкт-Петербургские ведомости. 1892. № 50. 21 февраля (4 марта). С. 1.
725
Ср. описание задач натуралистического романа у Э. Золя: «Нельзя отрицать, что натуралистический роман, как мы его понимаем ныне, есть настоящий опыт, производимый романистом над человеком, при помощи наблюдения» ( Золя Э.Экспериментальный роман. Парижские письма // Вестник Европы. 1879. Кн. 9. С. 411).
Дневник Башкирцевой представляет единственный в своем роде document humain, как сказал бы Золя. Подводя итог любому своему дню, каждый человек вспомнит, что кроме главного содержания этого дня <…> у вас мелькали в течение дня в голове разные оборванные мысли, которые не легко привести в связь между собой и с главным содержанием. Тут были может быть моментальные, зачаточные колебания в том, что вы вообще считаете святым <…> были смутные ощущения такого свойства, что в них неловко и стыдно признаться; были глупости и шалости мысли, мимолетные впечатления и ощущения. Все это, как неведомо откуда приходит, так неведомо куда и уходит, и человек вполне искренний, вполне добросовестный, имеет право <…> игнорировать огромную часть всех этих мимолетностей и смутностей <…>. Башкирцева идет гораздо дальше. Она заносит в свой дневник самые разнообразные вздоры и мелочи, пережитые в течение дня, и делает это с беспощадностью, поистине удивительною. Она пришпиливает к бумаге такие свои ощущения, чувства, мысли, которые, отнюдь не делая ей чести в этом пришпиленном виде, смело могли бы быть не только не отмечены, но даже не замечены ею самой. Это проистекает из ее твердого решения быть вполне правдивою [726] .
726
Н.М.[ Н. Михайловский]. Дневник читателя. Записки Башкирцевой // Северный вестник. 1887. № 12. С. 190–191. 2-я паг.
Образ «беспощадного» самонаблюдения в рецензии Михайловского вызывал в памяти типическую фигуру «наблюдателя» натурализма [727] , а метафора «пришпиливанья ощущений», возможно, восходила к аллегории, которую использовал Тэн для описания поэтики Бальзака: «Один из моих друзей, естественник, пригласил меня однажды к себе посмотреть на великолепную бабочку, — писал Тэн, — которую он только что отрепарировал. Я увидал тридцать булавок, при помощи которых было приколото столько же разноцветных клочков бумаги. Эти маленькие клочки и составляли в совокупности великолепную бабочку» [728] . Тот же спектр значений сохранялся в анализе «Дневника» У. Э. Гладстоном, прямо использовавшим метафору «анатомирования» в описаниях поэтики душевной жизни: «… подстрекаемая отважною искренностью, она беспрестанно роется в глубине своей души и вытаскивает на поверхность все, что находит на дне, испещренном холмами и долинами, подобно дну океана. <…> Она представила не столько портрет себя самой, сколько анатомическое демонстрирование своей натуры» [729] . Вместе с тем в смысловое поле «человеческого документа» попадает и мотив «памяти» с его археологическим подтекстом. Гладстон в той же статье сравнил Башкирцеву с развалинами Селинути, храмом, который «превратился в массу отдельных камней, но каждый камень величественен сам по себе» [730] . Память и забвение не только стали постоянными мотивами ее собственного дневника, но и приобрели особый смысл в силу личной судьбы автора — сбывшееся предчувствие ранней смерти. В контексте ее биографии гладстоновская археологическая метафора получила «ожидаемый» оттенок значения, за которым вставал образ надгробного камня. Этот мемориальный мотив впоследствии разовьется и усложнится в литературе эмиграции.
727
Ср.: «…она сама смотрела на него, как на „человеческий документ“, в который она решила вносить „самую точную, самую беспощадную правду“ <…>. Но далеко не все умеют читать такого рода исповеди» ( Гельрот М.Предисловие к русскому изданию // Мария Башкирцева. Неизданный дневник и переписка с Ги де Мопассаном. Ялта, 1904. С. III). Ср. также высказывание Башкирцевой: «Если бы эта книга не представляла точной, абсолютной, строгой правды, она не имела бы никакого смысла» ( Башкирцева М.Предисловие автора // Башкирцева М. Дневник. М., 2003. С. 5).
728
Тэн. И.Бальзак. СПб., 1894. С. 24.
729
Гладстон У. Э.Дневник Марии Башкирцевой (Из журнала «Nineteenth Century», 1889. October, № 152) // Дневник Марии Башкирцевой. Пг.; М., 1916. С. V.
730
Гладстон У. Э.Дневник Марии Башкирцевой // Дневник Марии Башкирцевой. Пг.; М., 1916. С. XIII. Образ камня, связанный с «человеческим документом», появляется у Блока в предисловии к невышедшему дневнику O. K. Соколовой, которое было опубликовано (в газете «Жизнь») в 1918 году, то есть два года спустя после выхода дневника Башкирцевой отдельным изданием: «И я, вспоминая всю эту жизнь целиком, вижу подобие какой-то бесформенной и однородной массы; точно желто-серый рассыпчатый камень-песчаник; но, мне кажется, в эту желтую массу плотно впились осколки неизвестных пород; они тускло поблескивают оттуда.
Освобожденные и отшлифованные рукою мастера (мастера жизни, конечно!), они могли бы заблестеть в венце новой культуры.
Такова ценность всякого искреннего „человеческого документа“» ( Блок А.Дневник женщины, которую никто не любил // Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1962. Т. VI. С. 37). Отметим, что новелла, рассказанная Блоком в предисловии к предполагаемому изданию дневника, посвящена женщине, принесшей свои «тетради» поэту, и близка к сюжету вокруг дневника Башкирцевой, которая также хотела подарить его «известному писателю».
Другой «гонкуровский» вклад в расширение понятия «человеческий документ» был связан с ярко выраженной в их «Дневнике» линией бытового документализма и портретизма [731] , возводимой русской критикой последней четверти XIX века к поэтике «записной книжки». Выход в свет текста, изобилующего не только исповедальными признаниями в стиле анатомии души, но и анекдотами, сплетнями, портретами и суждениями о живых современниках, не мог не произвести скандального эффекта [732] . «Я так и чувствовал <…> вас станут обвинять в современном хроникерстве и сплетничаньи», — писал Додэ, цитируя в воспоминаниях свою реплику, сказанную Гонкуру [733] . Впоследствии Вейдле назвал этот текст «сплетническими записками» [734] . Образ сплетника или собирателя сплетен в качестве одной из ипостасей «историка современности» появляется уже в рецензиях на «Дневник» [735] .
731
Эта черта поэтики «натурализма» также воплощается в уже встречавшихся нам метафорах или в образах, содержательно им близких. Так, Давид-Соважо, характеризуя поэтику Гонкуров, прибегает к образу писателя-«сыщика» и «инквизитора»: «Когда автор доводит свою хитрость до крайности, то прибегает, чтобы допросить интересующих его людей, к искусной уловке, способной вызвать зависть профессионального сыщика: он заставляет их явиться к своему столу, пригласив на завтрак. Таким-то путем он овладевает документами, взятыми из жизни(выделено мной. — Н.Я.), можно было бы сказать украденными живьем, если бы жертвы инквизитора не отдавались ему в руки добровольно по наивности, или из любопытства, ради удовлетворения самолюбия или мести» ( Давид-Соважо А.Реализм и натурализм в литературе и в искусстве. М., 1891. С. 173).
732
Факт прижизненной публикации гонкуровского дневника следует, как кажется, отнести к предыстории подобных жестов в русской литературе XX века и, в частности, сопоставить с чтением своего дневника Михаилом Кузминым в узком кругу знакомых, в том числе и известных писателей.
733
Доде A.Ultima // Вестник иностранной литературы. 1896. № 9. Сентябрь. С. 24. Доде вспоминал там же, что Э. Гонкур «особенно любит засиживаться <…> вечером в гостиной, когда наши парижане разъехались, распивая рюмочку крепкого коньяку и припоминая разные словечки, мины, кривые усмешки, все заметки для его Дневника».
734
Вейдле В. В.Над вымыслом слезами обольюсь // Вейдле В. Умирание искусства. СПб., 1996. С. 24.
735
Этот образ, отчасти отсылающий к критике прототипических романов Лескова, Панаева и проч., использовала З. Венгерова, полемизируя с таким «кулуарным» взглядом на литературу и «историю общества»: «По возвращении домой они „добросовестно“ заносили в свои записки слышанные ими отзывы, вырвавшиеся под впечатлением минуты, парадоксы, признания, анекдоты, и потом помещали в дневник эти стенографированные документы(выделено мной. — Н.Я.) с точными указаниями, когда и кем произнесена была та или другая фраза. Конечно, эти случайные разговоры всего менее рисуют истинный характер изображаемых людей и нередко являются прямо карикатурами на них, хотя Гонкуры и называют свои нескромные сплетни правдивой историей общества» (З.В.[ Венгерова З. А.] Journal des Goncourt. M'emoires de la vie litt'eraire. Tome septi`eme, 1885–1888. Paris 1894// Вестник Европы. 1894. Кн. 9. Сентябрь. С. 427).
Тем не менее именно за Гонкурами сохраняется слава «историков современности»: «Сами болезненно-нервные писатели встретили в современном обществе вполне подходящий для их темперамента материал, который они собрали и изучили с добросовестностью серьезных ученых. Нервный век нашел в Гонкурах своих историков» ( Утин Евг.Интимная литература // Вестник Европы. Январь. 1890. С. 288). Ср.: «…в их произведениях отмечены многие документальные черты человечества, взятые живьем из современной жизни, и многие из них разъяты руками искусных анатомов» ( Золя Э.Братья Гонкуры // Парижские письма 1875–1877. СПб., 1882 С. 81).
Изобразить «элегантную жизнь», как было сформулировано в программном предисловии к роману «Братья Земганно» (1879), «можно только с помощью громадного запаса наблюдений, бесконечных заметок, записанных с лорнетом на носу, с помощью многочисленной коллекции человеческих документов, подобной тем грудам карманных альбомов, которые после смерти живописца представляют собрание всех его этюдов. Только <…> подобные человеческие документы создают хорошие книги <…>» [736] . В этих образах присутствовали важные для эстетики документализма мотивы «черновика», «заметок» или «фрагментов», соединенные под одной обложкой «карманного альбома» — прототипа одновременно записной книжки и «хорошей книги». Собирание документов — здесь свидетельств «текущей истории» — не столько «память» в историко-археологическом значении, сколько — «на память», именно в «альбомном» смысле, близком к жанру текстов «на случай». Это придавало дополнительные черты и образу писателя, который теперь выступал в роли коллекционера: «Он ходит повсюду как естественник, собирающий коллекцию бабочек, и вполне счастлив и доволен, если ему удастся поймать и насадить на булавку новую бабочку» [737] . В его фигуре черты дилетанта вытесняют ученого, хотя бы потому, что вся его поэтика и сам жанр ориентированы на «прозу дилетантов», а не на «научный трактат»: «Для тех дилетантов XVII и XVIII столетия было довольно описывать и изображать виденное <…> A „homme de letters“ Гонкур чувствует необходимость теоретически обосновать свои занятия.<…> Но не скрыть Гонкуру своего родства с теми дилетантами», — пишет автор его некролога [738] . Особое значение здесь получало слово литератор,которое впоследствии тоже будет регулярно возникать в связи с «человеческим документом». Литератор занят «безделушками», не стремится «раскрыть великую правду жизни, а гоняется только за мелочными правдами» [739] . Если писатель — это профессия и призвание, то литератор — это хобби и привычка: «…у Бальзака была душа художника, а у Гонкура была душа всего только литератора, „homme de letters“. <…> Тот воссоздавал жизнь, этот, в сущности, делал только пометки на краях страниц книги жизни» [740] . З. Венгерова, в рецензии на очередной том «Дневника», дала пространное описание понятия литератор, связывая его с эстетикой документа, сплетней и «аристократией пера», то есть узким писательским кругом [741] .
736
Гонкур Э. де.Братья Земганно. Предисловие // Слово. 1879. Май. С. 222. Ср. пересказ этого программного положения критиком: «Подобно г. Зола, Эдмон Гонкур настаивает на важности человеческих документов, на необходимости собирать, накоплять целые массы наблюдений, относящихся к роману как эскизы живописца — к его картине» ( ZZ [Арсеньев К. К.].Современный роман в его представителях. IV. Братья Гонкуры // Вестник Европы. 1880. Кн. 10. Октябрь. С. 679).
737
Б.п.Эдмон Гонкур. Некролог // Вестник иностранной литературы. 1896. № 8. Август. С. 12.
738
Там же. С. 13. Современники видели в Дневнике продолжение традиции «легкой французской литературы» XVII–XVIII веков. Ср.: «Книга Гонкура принадлежит к излюбленнейшему жанру легкой французской литературы. Нигде нет столько мемуаров, сборников разных достопримечательных „фактов и разговоров“, как во Франции, и среди авторов этих сборников числятся лица всех сословий и состояний, начиная с королей и кончая лакеями» ( Б.п.Journal des Goncourt // Мир Божий. 1896. № 10. Октябрь. С. 9. Библиографический отдел. 2-я паг.).
739
Б.п.Эдмон Гонкур. Некролог // Вестник иностранной литературы. 1896. № 8. Август. С. 15.
740
Там же. С. 14.
741
Ср. в ее рецензии на «Дневник»: «Во Франции последних десятилетий литература заняла первенствующее положение в обществе; это создало своеобразный тип „литератора“, человека, рассматривающего окружающую жизнь, текущие события, людей, философские настроения и идеи общества исключительно как источник художественного творчества, как инертный материал, получающий значение и смысл только в руках романиста, поэта или критика <…>. Образовалась (особенно во Франции) особая аристократия пера, самым искренним образом считающая себя центром французской жизни и с несколько наивным благоговением относящаяся к тончайшим оттенкам своих настроений, к мелким подробностям своей личной жизни, как будто бы это были драгоценнейшие документы(курсив мой. — Н.Я.), которые нужно самым тщательным образом сохранить для потомства. <…> Гонкур воздвиг памятник современному парижскому „homme des lettres“ со всеми его слабостями, смешными и печальными сторонами, наряду с его беззаветным культом искусства <…>» ( З.В. [Венгерова З. А.]Journal des Goncourt. M'emoires de la vie litt'eraire. Tome septi`eme, 1885–1888. Paris 1894 // Вестник Европы. 1894. Кн. 9. Сентябрь. С. 429–431).
Для Гонкуров «собирание документов» имело и другую сторону — это составление «коллекции тайн», кунсткамеры, «секретного архива человечества» [742] . К метафоре «коллекционирования» писатели прибегали достаточно часто.
Они вошли в историю как коллекционеры, и для большинства современников, тех, что о них пишут, очевидна была связь между их страстью к «собирательству» и занятиями литературой. Их «Дневник» включал описания разнообразных мелочей и вещиц, наравне с деталями сюжетов человеческой жизни. Сам Эдмон называл себя «любителем редкостей», а его описание собственного бреда во время болезни соотносимо с программными положениями о «собирании „человеческих документов“»: «Бред мой — это была бешеная беготня по парижским магазинам редкостей, и я все покупал, все, все, и все сам уносил домой» [743] . Метафора «собирания» вообще стала важной автохарактеристикой натуралистов [744] , что отразилось и в критике. Литературные тексты, романы, сравнивали не только с «полицейским» и «медицинским» «протоколом», «уголовной хроникой» или «историей болезни», но и со «шкафом», где удобно хранить всякую всячину. «Он, — пишет о Гонкуре автор цитируемого выше некролога, — всю жизнь оставался влюбленным в шкафы со своими коллекциями и в свои памятные книжки. И весь его литературный багаж походит на большой наполненный шкаф, на толстую памятную книжку» [745] .
742
Ср. пассаж из их дневника: «Разыскивая свой старый роман, он [Флобер] открыл целую кучу бумаг, любопытных как документы(курсив мой. — Н.Я.), из которых он начал составлять коллекцию! Тут и собственноручная исповедь мужеложника Шолле, убившего своего любовника из ревности и гильотинированного в Гавре, — исповедь, исполненная интимных и неистово-страстных подробностей. Тут письмо проститутки, предлагающей содержателю всю мерзость своей нежности. Тут автобиография несчастного, который трех лет делается горбатым сзади и спереди, потом заболевает разъедающим лишаем, который шарлатаны прижигают крепкой водкой, потом становится хромым, потом калекой, — незлобивая и потому еще более скорбная повесть мученика рока.
И погружаясь в эту бездну жестоких истин, мы говорим о прекрасном издании, которое можно было бы извлечь отсюда для философов и моралистов: выбор подобных документов под заглавием: Секретный архив человечества»( Гонкур Ж., Гонкур Э.Дневник братьев Гонкур. СПб., 1898. С. 51–52).
743
Гонкур Ж., Гонкур Э.Дневник братьев Гонкур. СПб., 1898. С. 131.
744
Ср. высказывание Э. Гонкура о себе: «Сегодня я иду собирать „человеческие документы“ в окрестностях училища. <…> Как дорого нам обходятся те отвратительные и грязные документы, по которым мы строим наши книги» ( Гонкур Ж., Гонкур Э.Дневник братьев Гонкур. СПб., 1898. С. 134). Похожее признание находим и у Золя: «Всем известно, как я сочиняю свои романы. Я собираю как можно более всяких документов. <…> Я ничего не придумываю, роман складывается и развивается сам собой из моих материалов» ( Б.п.Психологическая исповедь Эмиля Золя // Новости дня. 1892. № 3406).
745
Б.п.Эдмон Гонкур. Некролог // Вестник иностранной литературы. 1896. № 8. Август. С. 15.
В русской прозе «протокол» и образ «писателя-наблюдателя», собирающего сырой материал действительности, связывались прежде всего с традициями натуральной школы. Русский «достоверный» писатель, изображающий «с натуры» безобразие углов и дворов, уже в 50-е годы становится предметом критики и профанации. В. Д. Григорович, например, вспоминает карикатуру в журнале «Ералаш», выпущенную после выхода его повести из народного быта «Деревня», где он, одетый во фрак, роется в навозной куче [746] . Образ реалиста-очеркиста, трудолюбиво исследующего выгребные ямы, становится альтернативой западническому образу реалиста-анатома, педантично ковыряющего труп. Выражение «человеческий документ», которое было опознано «бытописателями» в общем контексте «документалистской» терминологии, наполнялось полемическими смыслами и полностью отождествлялось с социальной фотографией. Г. Успенский, открыто нападая на последователей Золя, противопоставлял отечественного собирателя документов западному и призывал молодых писателей не подражать «омерзительным изображениям» «нана-туралистов», а «знакомиться с обесцвеченной жизнью по достоверным документам» [747] . Так же оценивались и произведения Мамина-Сибиряка, в котором Скабичевский, в свою очередь, усматривал альтернативу «анатомам»:
746
Григорович Д. В.Литературные воспоминания. М., 1987. С. 92–93.
747
Успенский Г.Письма с дороги // Русские ведомости. 1886. 18 мая. № 344. С. 2.
Что же касается до обилия материала, даваемого обоими писателями в их произведениях, то смешно было бы и сравнивать Золя с Маминым. Как ни хвалится Золя своим тщательным изучением изображаемой жизни, анатомированием ея по всем методам естественно-научных исследований, — на самом деле вся эта похвальба является часто чистейшим шарлатанством. <…> Разве можно и сравнивать все подобные пресловутые «документы» с теми основательными сведениями, какие находите вы в романах Д. Н. Мамина [748] .
748
Скабичевский А.Дмитрий Наркисович Мамин // Новое слово. 1896. № 1. С. 126. 2-я паг.