Чтение онлайн

Климент V, правда, внес в каноническое право запрет инквизиторам судить несправедливо, действовать лицеприятно, руководиться ненавистью или алчностью, грозя за это отлучением от Церкви, снять которое может только Св. Престол. Но благонамеренные усилия Климента не увенчались успехом.

Признание подозрения виной значительно облегчило инквизиции возможность не выносить оправдательных приговоров. Эдиктом Фридриха II предписывалось, что подозреваемые в ереси должны были доказать свою невиновность, если этого требовала Церковь; в противном же случае они лишались покровительства закона; если на них было наложено это наказание и тяготело оно над ними в течение года, то их с полным правом осуждали как еретиков. Это узаконение значительно отягчало подозрение в ереси и тщательно соблюдалось.

Подозрение могло возникнуть разными путями, но особенно порождала его общественная молва. Достаточно было не принести в определенное время клятвенного отречения от ереси, наложенного на всех жителей Лангедока в XIII в., не донести на еретика, иметь у себя еретические сочинения. Но инквизитору предоставили в каждом случае определять степень подозрения. Считалось, что подозреваемые не суть еще еретики, что их нельзя осуждать наравне с последними и что на них следует налагать более легкое наказание, за исключением случаев тяжелого подозрения. Но обвиняемый не мог снять с себя «тяжелое» подозрение, так как не мог выставлять свидетелей. Обвиняемый мог совершенно не быть еретиком, но если он отказывался отречься от ереси, т. е. если он, другими словами, отказывался косвенно сознаться в своей мнимой вине, то его следовало выдать в руки светской власти; если он сознавался и просил воссоединить его с Церковью, то его следовало заключить в тюрьму на всю его остальную жизнь.

В случае легкого или сильного подозрения обвиняемый должен был представить несколько лиц, которые вместе с ним клятвенно подтвердили бы его невиновность. Эти лица (соприсяжники) должны были принадлежать к одному с ним сословию, знать его лично и прежде всего принести клятву в том, что они всегда считали его хорошим католиком и что они считают вполне искренней его клятву о невиновности. Число их менялось по усмотрению инквизитора и сообразно со степенью подозрения от трех до двадцати-тридцати и даже более. Если ему не удавалось представить назначенное число соприсяжников или если он не успевал сделать это в течение года, то применялся закон Фридриха II и обыкновенно подозреваемого приговаривали к костру как еретика; некоторые инквизиторы, правда, признавали, что это было лишь косвенной, а не прямой уликой и что подозреваемый мог избегнуть костра, раскаявшись и отрекшись от заблуждений, чтобы после этого подвергнуться пожизненному тюремному заключению. Если же обвиняемому удавалось оправдаться соприсягой, то его все равно не объявляли невинным. Если подозрение, падавшее на него, признавалось тяжелым, его имели право наказать; даже в том случае, если подозрение было легкое, уже то, что он попал в число подозреваемых, навсегда накладывало на него пятно бесславия. Подозреваемого заставляли отречься от ереси даже после того, как соприсяжники подтвердили его невиновность; это отречение хранилось в его деле, и если впоследствии против него снова возникало обвинение, то, что он ускользнул от первого обвинения, считалось доказательством его виновности. Если искупление было вызвано легким подозрением, то в случае нового обвинения на него налагалось более тяжелое наказание; если же подозрение было тяжелым, то на обвиняемого смотрели как на рецидивиста, но заслуживающего снисхождения, и его выдавали без суда в руки светской власти. Так как этот порядок был чересчур строг, то к очищению прибегали сравнительно редко.

Во всех случаях, когда обвиняемому разрешалось присоединиться к Церкви, от него обязательно требовали отречения от ереси. Было несколько формул отречения, смотря по тому, какое было подозрение – легкое, сильное или тяжелое – и сознался и раскаялся ли обвиняемый. Обряд совершался публично, на аутодафе, за исключением редких случаев, в которых обвиняемыми являлись духовные лица. Часто отречение сопровождалось денежным штрафом, гарантировавшим соблюдение обвиняемым наложенных на него обязательств. Самым главным пунктом отречения было то, что кающийся отрекался от ереси вообще, в частности и от той ереси, в которой его обвиняли. После этого в случае нового заблуждения его можно было всегда без всякого суда выдать в руки светской власти, если только отречение не было вызвано легким подозрением. В тех случаях, когда подозреваемые в ереси доказывали свою невиновность путем соприсяги, отречение, естественно, не заключало в себе сознания. Но при обвинении в ереси на основании свидетельских показаний, от обвиняемого раньше, чем его допускали до отречения, требовалось сознание в том, в чем его обвиняли. Отрицание вины считалось признаком закоснелости и в силу этого влекло за собой костер; признание было обязательным условием допущения до отречения. В обычных случаях, где применялись пытки, признание давалось почти всегда; но бывали исключительные случаи, когда обвиняемый отрицал все возводимые против него улики.

По теории, в задачу инквизиции не входило налагать наказания; миссия ее была в том, чтобы спасти души заблудших, направить их на путь спасения и наложить епитимьи на тех, кто вступал на этот путь, подобно тому, как делал это исповедник в отношении своих духовных детей. Ее приговоры не имели своей целью при помощи внушаемого ими страха помешать распространению преступления; они имели в виду лишь благо заблудших душ, очищение или искупление их от грехов. Когда инквизиция приговаривала к пожизненной тюрьме, то это было простое повеление виновному предать себя тюремному заключению и посадить себя на хлеб и воду, что представляло епитимью; затем ему объявляли, что он не должен выходить из тюрьмы под страхом отлучения от Церкви и признания его клятвопреступником и нераскаявшимся еретиком. Если ему удавалось бежать, то в приказе о его выдаче он выставлялся безумцем, отвергшим спасительное лекарство.

Инквизитор никогда не приговаривал к смертной казни, но просто лишал покровительства Церкви закоренелого и не раскаявшегося грешника или рецидивиста. За исключением Италии инквизитор никогда не подвергал конфискации имущество еретика, но лишь констатировал наличность преступления, которое по светским законам лишало виновного права владеть собственностью. Инквизитор мог наложить штраф в виде епитимьи, причем деньги шли на добрые дела. Он судил грехи и предписывал духовные врачевания, следуя внушению Евангелия, которое всегда лежало раскрытым перед ним. Инквизитор не был связан никакими законами и правилами; вызванные им были в его полном распоряжении, и никакая сила, кроме Св. Престола, не могла изменить ничего в его приговоре.

Сопротивлявшиеся усилиям инквизиции становились виновными в неблагодарности и непослушании, недостойными снисхождения. Инквизитор мало обращал внимания на человеческие страдания; он не давал права предполагать, что будет мягким; только сознавшийся в своем преступлении и раскаявшийся в нем являлся перед трибуналом, чтобы принять надлежащее наказание; все же остальные предавались в руки светской власти.

Юридические права инквизиции распространялись не на одних только еретиков, добровольно отступивших от догматов Церкви. Защитники ереси и люди, сочувствовавшие ей, все, кто давал еретикам пристанище, милостыню или покровительство, кто не доносил на них властям или не задерживал их, – все эти люди, как бы ни была известна их преданность католицизму, навлекали на себя подозрение в ереси. Если подозрение было тяжелое, то оно приравнивалось к ереси; если же оно было сильное или легкое, то все же представляло опасность. Инквизиторы считали, что еретик может освободиться от ада, если он раскается, исповедует свои грехи священнику, на него будет наложена епитимья и он получит отпущение грехов. Но он не должен избегнуть земного наказания и предается в руки инквизиции. При этом инквизиция запретила священникам исповедовать еретиков.

Епитимьи, обычно налагаемые инквизицией, не были очень разнообразны: чтение молитв, посещение храмов, строгое исполнение обрядов, посты, паломничество по святым местам, пожертвования на благотворительность. Затем шли епитимьи унизительные и позорные, из которых наиболее тяжелой было ношение желтых крестов на одежде.

Тюрьма – самое суровое наказание, какое могла наложить инквизиция. Конфискация была побочным наказанием и зависела, наравне с костром, от светских властей. Соборы в Нарбонне и Безье в начале XIII в. предписывали временное или пожизненное изгнание из страны, но эта мера наказания применялась редко, она упоминается в наиболее древних приговорах и фигурирует среди духовных наказаний, подвергнуться которым согласились раскаявшиеся еретики.

Ересь была тяжелым преступлением. Хотя Церковь и объявляла, что она с радостью принимает в свои объятия заблудших и раскаявшихся еретиков, но тем не менее обратный путь к ней был труден для виновного. Он должен был месяцами и даже годами строго выполнять суровые епитимьи, пока инквизитор не найдет возможным освободить от них кающегося. Всякое нарушение епитимьи превращает его в клятвопреступника и еретика, которого должно изгнать из общества верных.

Духовный отец по своему усмотрению мог соединять воедино много различных видов епитимьи. Епитимьи могли разнообразиться до бесконечности по желанию инквизитора.

Обычным условием епитимьи было бичевание: часто оно подразумевалось, когда предписывались паломничества и посещение церквей. Соборы в Нарбонне и Безье в 1244 и 1246гг., а также собор в Таррагоне в 1242г. упоминают о бичевании как о легком наказании, налагаемом на добровольно обращающихся и кающихся в течение срока милосердия. Эта епитимья длилась часто до самой смерти несчастного; только инквизитор мог положить ей конец.

Паломничество считалось одной из самых легких форм наказания; но это только в сравнении с другими: идти на поклонение святым местам надо было пешком, а число этих мест было обыкновенно так велико, что обход их всех требовал нескольких лет жизни, в течение которых семья кающегося могла умереть с голоду. В одном случае паломничество в Компостелло было предписано более чем девяностолетнему старцу за то только, что он разговаривал с еретиками.

Паломничества, налагаемые инквизицией, делились на два разряда – большие и малые. В Лангедоке в случае больших паломничеств назначались Рим, Компостелло, Кэнтербери и Кельн. Малых было девятнадцать- к местным святыням Парижа и Булони. За какие преступления накладывались они, видно из приговора в 1322 г. по делу трех обвиняемых, вся вина которых состояла в том, что они видели вальденских наставников в домах своих родителей, не зная, что это за люди. Чтобы загладить это прегрешение, кающиеся должны были посетить в течение трех месяцев семнадцать святых мест между Бордо и Виенной и принести из каждого места удостоверение о том, что они там были. В 1308 г. осужденный был освобожден от хождения по святым местам ввиду его преклонного возраста и слабости; но он должен был посещать два раза в год все церкви «по месту жительства», в Тулузе. В первое время деятельности инквизиции назначалось паломничество в Палестину, куда кающиеся должны были вербоваться в качестве крестоносцев. Но в 1242 или 1243 г. папа запретил вербовать крестоносцев среди еретиков, а в 1246 г. собор в Безье предоставляет на усмотрение инквизитора разрешение вопроса, должны ли кающиеся лично нести службу за морем, или посылать вместо себя вооруженного человека, или сражаться за веру против еретиков или сарацин ближе к своему дому. Также по своему усмотрению инквизиторы могли определять срок службы, который обыкновенно был от двух до трех лет и в исключительных случаях от семи до восьми. Отправлявшиеся в Святую Землю должны были принести удостоверение, скрепленное патриархом Иерусалима или Акры. Падение в 1291 г. Иерусалимского королевства вывело из обычая эту форму епитимьи, хотя и в начале XIV в. ее еще накладывали.