Чтение онлайн

Мамлюк Бейбарса в 1260 г. разгромил войска монголов, и все их последующие набеги постигла та же участь. Вскоре монголы предприняли попытку подчинить себе Индию. Какое-то время им удавалось контролировать Пенджаб, но новый мусульманский Делийский султанат неизменно отражал их натиск и не давал продвинуться в другие районы Индии. Мусульман в бассейне Волги захватили еще в 1237–1238 гг., когда города булгар были уже разрушены.

После смерти Угетея в 1257 г. часть монгольских территорий существовали как независимые империи, но уже в следущем поколении большинство из них признали главенство Хубилая и его двора в Китае. В каждой из империй сами монголы превратились в привилегированное сословие, как некогда арабы; туда входили, кроме ядра из горстки монголов, большинство тюркских степных кочевников, которые к ним присоединились как почти настолько же элитарное сословие. Монголы принесли с собой Ясу — кодекс законов, аналогичный арабской сунне и основанный на древних обычаях кочевников, но приписываемый Чингисхану (который, несомненно, привнес важные дополнения и новый дух). Монголы руководствовались Ясой в отношениях между собой. Они отличались терпимостью ко всем вероисповеданиям и даже покровительствовали многим из них, но в целом считали себя выше представителей любых конфессий, хотя многие из них возили с собой буддистских монахов, и буддизм был в особом почете. Два или три столетия, а иногда гораздо дольше, на большинстве территорий, куда они приходили, монгольская традиция считалась безусловной нормой и основой любого политического влияния. Тем не менее монголы не основали ни новую религию, ни новую цивилизацию. К концу XIII или в первой половине XIV в. все монгольские империи к западу от Алтайских гор приняли суннитский ислам.

К концу раннего Средневековья высокая культура отражала организацию общества по системе айанов-эмиров со свойственной ей фрагментацией политической жизни и, как следствие, недостатком сильных центральных дворов, при которых можно было бы выстраивать прочные монументальные традиции, но с многочисленными мелкими дворами, которые покровительствовали модным поветриям времени. Эта обстановка наложила отпечаток на всю культурную жизнь. Именно этим, в частности, объясняется тот факт, что новый синтез культуры и общества Средних веков породил самое изысканное явление: поэзию нового доминирующего в литературе языка — фарси. А сама персидская традиция и тогда, и потом отражала атмосферу недолговечных дворов-конкурентов, при которых она развивалась.

Подъем персидского языка имел последствия не только для литературы: он служил средством выражения новой общей культурной ориентации исламского мира. Отныне и впредь, несмотря на то что арабский оставался основным языком религиозных дисциплин, естественных наук и философии, фарси все больше распространялся в исламском мире как язык культуры высшего света. Он все активнее применялся в сфере гуманитарных наук. С его помощью формировалась основная модель поднятия статуса других языков до уровня литературного. Постепенно возник третий «классический» язык — тюркский. Написанная на нем литература опиралась на персидскую традицию; он был почти так же распространен географически, как фарси, но во многих местах им пользовались в довольно ограниченных кругах, и он так и не достиг уровня новоперсидского как средства культурного выражения. Большинство местных языков, позже ставших средствами выражения высокой культуры у мусульман, также частично или полностью обязаны фарси как первоисточнику литературного вдохновения. Мы можем назвать все эти культурные традиции, выраженные на фарси или на языках, испытавших его влияние, обобщающим термином «персидские».

В то же время существовали огромные территории, где персидского почти не знали: а именно арабоязычные земли к западу от Ирака и новообращенные мусульманские территории к югу и западу от них. Для наших целей мы можем выделить «арабоязычную зону» и «персоязычную зону» к северу и востоку от нее. Но эта «арабоязычная зона» выделяется не столько общей с другими традицией, сколько общим для всех незнанием персидской традиции. Это неведение помогло только отделить часть исламского мира от ее основной части, на которой развивались самые богатые творческим началом тенденции [263] . (Допустимо даже разделить историю центральных областей исламской цивилизации на более раннюю фазу халифата и позднюю — персидскую, с вариациями на периферии — в Магрибе, Судане, Южных морях, в Индии, на Севере; одни из них прошли персидскую фазу в полной мере, другие — частично. Но, проводя подобное разграничение, мы рискуем чрезмерно упростить картину.)

Во времена высокого халифата языком всех аспектов мусульманской высокой культуры — администрации, гуманитарных наук и художественной литературы — во всей империи был арабский. Он же являлся языком межличностного общения многочисленных представителей правящего класса. Но простые люди долго еще сохраняли свои прежние языки и наречия для повседневного общения. Почти во всех западных землях империи, где были широко распространены семитские диалекты (следовательно, родственные арабскому), эти старые языки (вместе с хамитскими) постепенно уступили место арабскому. Арабский в его разных модификациях усваивался как обычный язык не только в семитских землях, окружавших бедуинскую Аравию, но и в хамитском Египте. В городах и в сельской местности Магриба арабский вытеснил латинские и, вероятно, местные семитские (пунические) диалекты, начав затем стабильное продвижение на горные и менее застроенные районы, занимаемые берберами (хамитами). Даже латинские (или римские) диалекты Испании уступили арабскому положение как минимум второго равнозначного языка в городах и никогда не являлись для него серьезными конкурентами среди мусульман.

Однако на просторных нагорьях к северу и востоку от Тигра арабский так и не смог вытеснить местные языки в сколько-нибудь крупных районах. В лучшем случае он становился вторым языком общения в городах. Большую часть населения здесь составляли иранцы, и, как мы отмечали выше, самый важный из иранских языков — пехлеви — имел хорошо развитую литературную традицию, зародившуюся еще во времена Сасанидов, арабоязычная версия которой пользовалась определенным уважением даже у багдадских халифов. Но из-за своего громоздкого шрифта и религиозных и аристократических ассоциаций он был вытеснен новоперсидским с арабской графикой. Пехлеви по-прежнему был широко распространен, однако писали на нем теперь в основном зороастрийцы, чья численность стремительно сокращалась. Мусульман, которые им пользовались, можно было заподозрить в безразличии к исламу. Новый литературный фарси представлял собой усовершенствованную и упрощенную литературную форму пехлеви, соответствовавшую тому иранскому языку, на котором изъяснялись широкие образованные слои. Свою стандартную литературную форму он обрел в раннем Средневековье. Из нескольких потенциальных литературных языков неарабской группы он один имел достаточно большое число носителей, чтобы перестать быть просто языком общения местного населения и соперничать с арабским.

Этот мусульманский персидский сначала стал использоваться в поэзии — данный жанр требует высочайшего владения языком и, следовательно, является самым трудным для тех, кому он неродной. К X в. при дворе Саманидов на нем писали и прозу — в частности, переводили произведения, написанные на по-прежнему доминирующем арабском, для тех, кто умел читать, но кому трудно давался чужой язык. Он быстро вытеснил древний пехлеви в качестве средства выражения новой иранской культуры. Но поэзия всегда занимала особое место в персидской литературе — пожалуй, в еще большей степени, чем в арабской, и отчасти потому, что некоторые виды научной прозы всегда традиционно писались на арабском, даже после монгольского завоевания, когда арабский почти полностью утратил положение приоритетного языка в иранских землях.

Сначала мусульманский новоперсидский развивался при сильном влиянии арабского языка периода высокого халифата (который, в свою очередь, испытал ощутимое влияние пехлеви). Поэты должны были одинаково хорошо слагать стихи на арабском и фарси. Во многих отношениях поэзия и проза по-прежнему имели много общего с арабскими. Особенно популярна поэзия была на устных чтениях (так же как и арабоязычная); и линия каждого персонажа излагалась отдельно, служа украшением поэмы в ущерб ее целостности. И, как в арабском, поскольку на стихотворение принято было отвечать не в частном порядке, а публично на устных чтениях (например, при дворе эмира), наивысшие похвалы получали не новые личные темы, а неожиданные вариации на традиционные мотивы. Как в арабской традиции, стихи довольно часто перемежались с прозой, чтобы создать контрастность в смысловых оттенках. Проза, опять же, повторяла арабскую в выборе тем и в тенденции из простой переходить в рифмованную (садж).

Тем не менее персидская литература вскоре пошла по самостоятельному пути развития. К примеру, в поэзии размеры определялись теми же терминами, что и в арабском; и действительно, новые персидские поэтические формы, как правило, имели мало общего с прежними формами пехлеви (это во многом напоминает английский) в ударении и количестве слогов в стихе. Подобно арабским (и латинским) стихам, стихи на новоперсидском слагались по изосиллабическому принципу — когда стих состоит из определенного количества слогов. Притом персидские размеры существенно отличались по структуре и интонации от арабских. На самом деле традиционные арабские размеры часто были, как мы уже видели, группами из нескольких сходных размеров, объединенных общим термином, и их вариации существенно отличались друг от друга. Даже когда персы использовали размер с тем же названием, их вариант отличался от арабского, а некоторые персидские метры отличались настолько, что для них требовалось придумывать новые названия. Более того, другим был и характер использования размеров. На смену изначально свободному, почти произвольному использованию размера и ритма в арабском (слегка прикрытое несколькими малозначительными правилами их использования) пришли строгость и правильность (таким стихам не нужны были правила, они и так прекрасно ложились на слух). Размер часто оставался неизменным на протяжении всего стихотворения (с последовательным чередованием количества слогов); строго соблюдались рифмы — так же, как в традиционной западной поэзии, — а иногда даже вводились многосложные рифмы. Метрика стиха, как и в арабском, была силлабической; те же формальные критерии применялись и к композиции, но больше внимания уделялось совсем другим факторам.

Во-первых, содержание персидской поэзии было гораздо разнообразнее. Этот факт сказался на выборе излюбленных персидских жанров, большинство которых гораздо реже встречались на арабском. Только монорифмические касыды, особенно придворные панегирики, также занимали важное место в персидской литературе, сравнимое с их теоретическим господством в арабской (хотя классическая последовательность тем, начинавшаяся с описания заброшенного лагеря, исчезла). В персидском намного активнее, чем в арабском, использовали форму стансов, несмотря на испанское влияние в этом жанре на последний. Но они, помимо прочего, создали три выдающихся жанра. Ближайшей к касыде формой была газель, короткое монорифмическое лирическое стихотворение, обычно о любви или вине, традиционно оканчивающееся упоминанием литературного псевдонима поэта, или тахаллуса. Наряду с газелями, для субъективной передачи существовала афористическая форма, рубаи (четверостишие). Она оставила след в английской поэзии — в сборнике Эдварда Фитцджеральда «Рубайят» (множественное число от «рубаи»). Технически это был эквивалент первых двух строчек касыды с внутренней рифмой первой строки; но каждое полустишие воспринималось отдельно — так что оно сводилось к четырем строкам с рифмой aaba. Как в любой поэтической форме, чья главная привлекательность — ее краткость, сила рубаи заключалась в единственной красиво сформулированной мысли и точности ее словесного выражения.

Наконец, персидские поэты позволяли себе непривычную свободу в жанре маснави (куплетированной поэмы) — стихи в форме рифмованных куплетов, количество которых не ограничивалось; в маснави не требовалось строго соблюдать метр, поэтому они прекрасно подходили для стихотворных повествований. Эпопеи выделились в самостоятельный жанр быстрее, чем в арабском.

Памятник Хакани в Тебризе, Иран

У могилы Омара Хайяма. Рисунок нач. XX в.