Чтение онлайн

Эмир Зенги, сын тюркского раба-военачальника Сельджуков, быстро возвысился при сельджукских атабеках и сам получил должность атабека в Мосуле в 1127 г. Он весьма успешно расширял территорию своего влияния в пределах мусульманских областей в Джазире и Северной Сирии (уже в 1128 г. заняв Алеппо, одолев местную династию), в результате чего получил значительные материальные ресурсы для нападения на позиции крестоносцев. Кроме того, он пользовался уважением у улемов. В 1144 г. он взял Эдессу (Руху), столицу наиболее уязвимого из четырех главных государств крестоносцев. Однако в 1146 г. он умер. В характерной для семей атабеков манере, двое его сыновей объявили себя эмирами Мосула и Алеппо. Династия в Мосуле не претендовала на лидерство в качестве атабеков, ее больше интересовали цели, которые отвлекли ее от противостояния крестоносцам — например, попытка свергнуть Салгуридов в Фарсе. Неукротимую жажду Зенги осуществить джихад против крестоносцев перенял эмир Алеппо Нур-ад-дин.

Нур-ад-дин был фанатичным гази, но не менее страстно желал он быть образцовым правителем, соответствующим суннитским идеалам. Он не создал централизованного государства, но в основу своей системы власти положил сотрудничество тюркских гарнизонов и городской элиты. Имевшиеся в своем распоряжении средства он тратил на строительство всевозможных общественных учреждений — мечетей, больниц, караван-сараев, медресе — параллельно отвоевывая территории, захваченные крестоносцами. Отличаясь известной терпимостью в отношении всего, что не противоречило суннизму, он тем не менее жестоко преследовал всякую ересь, выходившую за рамки этого учения, и не мог вынести господства христиан на землях, принадлежавших Дар-аль-исламу. Нур-ад-дин особенно страстно желал обеспечить повсеместное действие законов шариата и насаждал их даже вопреки протестам горожан, которые считали, что шариат и близко не обеспечит той защиты, какую могло бы дать какое-нибудь более общее право.

Гробница Саладина в Омейядской мечети в Дамаске

Таким образом, он заручился надежной поддержкой улемов и уважением и преданностью своих воинов. Это помогло ему захватить наиболее значимый из независимых мусульманских городов Сирии, Дамаск, и обратить объединенные силы мусульманской Сирии против Иерусалимского королевства. Мусульмане в Иерусалиме получали слабую поддержку; между тем, помощь из Европы поступала регулярно, что способствовало укреплению позиций крестоносцев — особенно это касалось помощи морского флота итальянских городов, который теперь был сильнее мусульманского. Ресурсы шиитской династии Фатимидов в Египте в тот момент крайне оскудели, и, вместо того чтобы продолжать угрожать суннитам или христианам в Сирии, Египет стал яблоком раздора между двумя сирийскими полюсами власти. В 1169 г. Нур-ад-дину удалось поставить своего представителя на ключевую должность в Египте — визирем при мальчике-халифе — в обмен на военную помощь Сирии. Так была сформирована мощная мусульманская коалиция, серьезно превосходившая силы крестоносцев.

Еще до того, как появилась возможность привести в полную готовность потенциальные ресурсы Египта, Нур-ад-дин умер (1174). Теперь тот самый дух верности суннизму, который некогда сплотил государство, угрожал разрушить его, поскольку из преданности Нур-ад-дину благочестивые сирийцы поддерживали его слабого сына в борьбе с египетским наместником, Салах-ад-дином ибн Айюбом (Саладином), самым влиятельным из наследников. Саладин не был прирожденным воином, в молодости проявлял большой интерес к чтению, но послушно последовал по стопам своих отца и брата на службу к Зенгидам. Теперь он проявил себя достойным подражателем политики Нур-ад-дина. Через какое-то время ему удалось отвоевать мусульманскую Сирию, несмотря на многочисленные препятствия — к примеру, он был не тюрком, а курдом (происходил с запада Ирана), этнически чуждым основному личному составу армии. Саладин предпочел сделать центром жизнедеятельности государства Египет. Он сумел восстановить — в территориальном отношении, но не в плане эффективности власти — нечто вроде государства времен начала правления Фатимидов, стимулируя те же механизмы торговли. Он поддерживал тесные отношения с несколькими отдаленными мусульманскими правителями и особенно с халифами, но помощи он почти не получал, за исключением содействия нескольких добровольческих отрядов. Кроме того, Саладин достиг дружеских договоренностей с греками — не менее полезных, чем его отношения с мусульманскими правителями. Он не вносил кардинальных изменений в сформированную Нур-ад-дином политическую структуру, опирался на жажду мусульманских воинов осуществить джихад и старался соответствовать идеалу суннитского лидера; все это помогло ему в 1187 г. захватить Иерусалим (пощадив его население, в отличие от того, как обошлись с ним крестоносцы), и во владении воинов Христовых осталось всего несколько портов.

Мавзолей Нур-ад-дина в Дамаске. Современное фото

Совместный поход королей Франции и Англии, параллельно с крупной немецкой экспедицией при поддержке итальянских городов, не смог принципиально изменить ситуацию, хотя и предотвратил дальнейшее продвижение мусульман. Саладина сдерживала неоднородность ресурсов его разношерстных войск, а западноевропейцев — ссоры между их знатью. Самым памятным событием в этой войне стало противостояние двух личностей — Саладина и английского короля Ричарда, центральной фигуры на Западе. Даже западноевропейцы уважали Саладина за благородство и верность своему слову. Однако это не мешало им постоянно демонстрировать собственные нетерпимость и вероломство — в частности, когда они вновь захватили Акре (это стало главным успехом совместной кампании), и Ричард приказал вырезать население города, включая женщин и детей, хотя жители сдались на милость победителя и предлагали выкуп за свою жизнь.

После смерти Саладина (1193 г.) власть по его завещанию перешла к сыновьям и братьям, занявшим троны эмиров в ключевых городах. Вначале его брату (аль-Адиль, ум. в 1218 г.), а затем сыну его брата (аль-Камиль, ум. в 1238 г.), весьма способным людям, удавалось сохранять господство над разными семейными эмиратами, полностью контролируя при этом важнейшие ресурсы Египта. Только после 1238 г. династия Айюбидов оказалась окончательно разобщена. В 1250 г. династию свергли в Египте, а в последующие десять лет — и в других провинциях; командующие их корпуса рабов-наемников (мамлюки) возродили египетско-сирийское государство на несколько иной основе [253] .

Одним из следствий крестовых походов стало повышение общности мусульман — как минимум на местном уровне. Шли горячие споры о том, следует ли соблюдать договоренности с неверными. Саладин считал их действительными, некоторые улемы — нет. (Среди христиан-католиков возобладало мнение, что соблюдать их не нужно.) В любом случае присутствие латинян провоцировало вспышки массовых нападок на зимми, которые, как правило, — совершенно несправедливо — ассоциировались у рядовых мусульман с крестоносцами. Пожалуй, еще более важным следствием крестовых походов стал подрыв мусульманской торговли в Сирии и, следовательно, во всем Леванте. Морской флот итальянцев, контролируя главные сирийские порты, окреп и стал превосходить по силе мусульманский. Но активность западной торговли здесь, очевидно, не способствовала интеграции экономики в регионе. Даже после того как были изгнаны последние воины Христовы, сирийские прибрежные города так и не восстановили в полной мере свое былое процветание.

Политическая эволюция на крайнем западе продолжалась независимо от того, чем закончилась славная эпоха сельджуков. Он давно уже не зависел от Аббасидов и находился под единым региональным влиянием той или иной местной династии. Тем не менее политический климат был похож на обстановку в остальных исламских регионах, особенно после их покорения на недолгое время халифами Фатимидами, которые свергли власть хариджитов-ибадитов. Там ислам тоже пользовался более широкой поддержкой, чем какой-либо отдельно взятый правитель; и там тоже, как правило, каждый город являлся автономным ядром в единой сети мусульманских взаимоотношений. Там тоже, в силу своей более высокой сплоченности, господствовали племена кочевников (берберы). Но сочетание религиозного пыла и власти кочевых племен привело к формированию модели государства, которая отличалась устойчивостью в рамках общей структуры исламского мира, хотя и ей не чужды были недостатки и сбои.

На западные средиземноморские провинции, независимые от империи Аббасидов, в силу их удаленности интеллектуальные и религиозные достижения центральных районов распространялись лишь частично. Правительство ибадитов в Тахерте стимулировало развитие хариджитской школы права, но его либерализм почти никак не отразился на социальном укладе берберов. Династиям Идрисидов к западу от Тахерта шиизм был свойственен в весьма легкой форме, и они еще меньше повлияли на жизнь берберских племен, чем их соседи ибади-ты. Но к XI в. ислам уже прочно укоренился и активно распространялся на юг, в Сахару и даже за ее пределы. Он становится самой важной религиозной силой.

Ибн-Ясину, предводителю отряда воинствующих фанатиков, которые создали аванпост священной войны — рибат — на далеком юге, на реке Сенегал, обратив в ислам или подчинив силой местное население, в 1056 г. удалось убедить вождей берберского племени ламтуна поддержать его реформы. Сторонников этого движения стали называть мурабитами — преданными воинами рибата [254] . Они установили пуританский режим правления в крайней западной области Сахары, а затем и во всей западной части Магриба (основав Марракеш и сделав его своей столицей). Мурабиты благоволили самым строгим факихам, которые неукоснительно блюли и насаждали маликийский мазхаб (по крайней мере в городах), приобретавший наибольшую популярность в западной части Средиземноморья. Государство, которое они построили, опиралось на города и на военную мощь племен с окружающих гор. Оно было беспрецедентно прочным для Западного Магриба и располагало довольно плотно сосредоточенными ресурсами. Следовательно, когда перед испанскими мусульманами и правителями их многочисленных городов-государств возникла угроза христианского вторжения с севера Испании, ремесленники и факихи очень хотели, чтобы Мурабиты пришли на помощь и разгромили христиан; а после того как это произошло, они заставили своих правителей отречься от престола в пользу Мурабитов (1090 г.).

Государство Мурабитов, таким образом, вело не просто хищническую политику Его руководители желали, чтобы Магриб полной мерой влился в определяемую шариатом жизнь центральных исламских земель, и расширяли свои владения под девизом — как Зенгиды в Восточном Средиземноморье — о том, что мусульмане должны сплотить свои ряды перед лицом христианской угрозы.

Но в самом регионе между Нилом и Амударьей уже формировались новые направления развития мысли. Труды Газали, который пытался примирить все более популярный суфизм с научно сформулированной доктриной приверженцев шариату, факихи при Мурабитах сжигали на кострах. Но труды вдохновили нового реформатора, Ибн-Тумарта, после того как два поколения правителей Мурабитов значительно остудили пыл предыдущих реформаторов (и ослабили военную мощь правительства). К этому моменту скрупулезное следование букве шариатского закона со стороны маликийских факихов, некогда привнесших космополитическую струю в жизнь Магриба, казалось слишком мелким с научной точки зрения и, пожалуй, даже устаревшим. Ибн-Тумарт в своих реформах делал такой же сильный акцент на пуританистических деталях, что и Ибн-Ясин, но при этом он предпочитал маликийскому мазхабу захиритский, только при более широком научном подходе. (Он указывал на следы фальсафы и даже влияние шиизма.) Уединившись в Марокканских горах, он объявил себя Махди и стал называть своих последователей истинными монотеистами — муваххидами.