Чтение онлайн

Типичная судьба Марокко наглядно демонстрировала, что ожидает немногочисленные, остававшиеся независимыми государства. К концу столетия марокканская династия, последняя сохранившая независимость в Магрибе после захвата Алжира и Туниса французами, не смогла удержать власть под давлением европейцев: султан оказался бессилен перед борьбой интересов европейских держав и местными племенными восстаниями. Отсутствие наследника не позволило ему получить поддержку Европы, необходимую для сохранения династии. Тогда французы предложили султану помощь в реогранизации правительства, что помогло бы ему сохранить трон. Германия, которая была заинтересована в захвате этих территорий, также попробовала вмешаться в развитие событий, однако на международной конференции полномочия Франции были официально признаны ведущими европейскими державами, и султан принял французских советников. В 1912 г. Франция оккупировала Марокко (за исключением северных территорий, доставшихся Испании). В последующие десятилетия французы проводили политику просвещенного колониализма от имени султана, создавали крупные сельскохозяйственные фермы, которыми владели европейцы, строили современные города (и принимали все необходимые меры, чтобы сохранить в неприкосновенности архитектурный облик древнего города Феса, который был превращен в музей под открытым небом), а также положили конец племенным восстаниям.

Но Первая мировая война изменила положение Европы и дала модернизированным мусульманам более серьезные основания для надежды повторить победу Японии. Длительный кризис европейских держав вылился в войну между собой, в которую (как мы отмечали ранее) оказались в разной степени вовлечены их заморские зависимые территории. В результате военного поражения Германия покинула Европейский концерт, в России произошла революция, и после окончания войны Великобритания и Франция перестроили европейскую гегемонию в своих интересах настолько глубоко, насколько смогли, однако их ресурсы были весьма ограничены, а население, проникнутое идеализмом 20-х годов, крайне негативно относилось к колониальным войнам. Таким образом, они были не в состоянии обеспечить довоенное европейское доминирование в мире.

В центральных землях ислама мусульмане располагали довольно длительным опытом вовлечения в техникализированный мир, и многие из них уже имели достаточно современный вид, однако большинство избежало прямого европейского правления. От Турции и Египта до Афганистана мусульмане жили под властью правительств, независимость которых частично или полностью признавалась европейцами. Однако некоторым мусульманским странам в этом отношении повезло гораздо меньше. В частности, в регионе Амударьи — Сырдарьи во имя коммунистической революции, а в Магрибе во имя буржуазного права и порядка сохранялось прямое европейское правление: все попытки обрести независимость в этих странах окончились неудачей, так как консервативные слои мусульманского общества их не поддержали. В Индонезии новые модернизационные силы только делали первые робкие шаги в борьбе с голландцами, которые уничтожили старое движение сопротивления. В Африке южнее Сахары процесс колонизации на довоенной основе только набирал обороты. Однако новый статус стран центрального региона ислама произвел впечатление на всех мусульман: если «колонии» в Лиге Наций представляли европейские державы, то «независимые» мусульманские государства имели здесь своих собственных представителей, которые обладали всеми необходимыми полномочиями и как равные обсуждали проблемы международного права вместе со своими западными коллегами.

Турецкие войска на позициях в Палестине. Фото 1915 г.

К 1922 году в большинстве стран центральных областей ислама модернизационные националистические силы достигли определенных успехов. Во многих странах появились как минимум признанные органы самоуправления, обычно с некоторыми элементами ответственных представительских институтов. В последующие десятилетия в Турции и Западноиранском государстве старые социальные формы почти полностью исчезли, даже в Афганистане (но не в Саудовской Аравии) были предприняты сходные попытки реформ, хотя они и не выдержали испытание временем. В других, относительно модернизированных странах последующие два десятилетия были ознаменованы бесполезными усилиями, направленными на то, чтобы сбросить ярмо Запада и местных коллаборационистов, а в политическом плане было топтание на одном месте. И все-таки жизнь в городах центральных областей ислама, даже не таких независимых и реформированных, как Турция, все больше и больше реорганизовывалась по западному образцу: появлялись автобусы и пишущие машинки, зубная паста и аэропланы; женщины с открытыми лицами, спешащие на работу, и бизнесмены в серых европейских костюмах постепенно стали обычным явлением городской жизни, что, однако, никак не повлияло на уровень жизни простых людей, продолжавших прозябать в нищете. В большинстве этих стран появились даже заводы и профсоюзы. Ключевые элементы Западных преобразований просто утвердились в центральных областях ислама.

В определенной степени процесс модернизации мусульман начался и в других странах. Однако здесь даже в большей мере, чем в центральных областях ислама, этот процесс принял форму прямой ассимиляции в европейскую культуру. Идеи модернизации и мирового правления независимых центральных мусульманских государств пока еще не стали основной альтернативой Западу. Независимость или частичная независимость нескольких государств центральных областей ислама только немного ослабляла процесс ассимиляции растущего числа модернизированной мусульманской элиты культурной системой империалистической власти, которая контролировала их страны.

Ага-хан. Фото 1-й пол. XX в.

В более независимых странах язык европейской культуры зависел главным образом от региона. В Восточном Средиземноморье итальянский как лингва франка постепенно уступил место французскому языку, это было вызвано как ростом французской торговли, так и влиянием его общеевропейского престижа на мусульманские образованные классы. В южных морях международным стал английский язык. Даже если в независимой стране в органах управления использовали местный язык, западная культура проникала туда хотя бы в виде переводов. Но в большинстве других областей местная элита учила язык правящего иностранного государства частично, чтобы занять место в системе управления, частично исходя из коммерческих интересов. Такие люди знали Запад намного ближе, чем те, чья карьера зависела от знания исламских языков, однако они получали представление о современной западной жизни только через один язык. Очень редко даже ученые знали два западных языка, поэтому их представления о Западе были ограниченными. Так, появился большой слой мусульман, которые были близки французской культуре и проживали в Северной Сирии, Магрибе, Западной и Центральной частях Судана. Еще один слой, воспитанный на английской культуре, проживал в Палестине, Ираке, Индии, Малайе, Восточной Африке, Нильском Судане, Нигерии и других странах. Третий, русский слой мусульман, жил в центральных и южных районах Советского Союза, еще несколько намного меньших групп мусульман переняло голландскую (Малайский архипелаг) или итальянскую культуру (Триполи, Сомали и т. д.). Этот шаблон спорадически нарушали только школы миссионеров из Америки или неимпериалистических европейских стран, которые предлагали независимое образование и не зависели от официальных структур.

Мусульмане, перенявшие французскую культуру, даже если они проживали на большом расстоянии друг от друга, понимали друг друга намного проще, чем мусульман, воспитанных на английской культуре, живших на соседних территориях. Дело здесь было не столько в общем языке, сколько в общих взглядах на жизнь и общество. Первые читали французских писателей и философов, вторые — английских. Для первых Париж был центром вселенной, даже если они ненавидели французское правительство и восхищались мусульманским прошлым; для них само понятие «правительство» было просто связано с централизованной французской бюрократией. Для вторых Оксфорд и Кембридж были единственными источниками истинного благородства, даже если они ненавидели британский снобизм и восхищались своим исламским прошлым; для них понятие «джентльмен» было связано с образом местного джентльмена-судьи. Мусульмане, перенявшие русскую культуру, что бы они ни думали о местных русских поселенцах и имперских указаниях из Москвы, очень быстро не только становились марксистами, но начинали восхищаться Пушкиным, Горьким и эффективностью вездесущей российской бюрократии.

Колониальные ориентации вносили различия не только в понимание модернизаторами смысла жизни, но в их чувство степени отставания в уровне развития своего общества от Запада. Каждая империя правила на своей территории. Франция измеряла свои достижения, равняясь на Римскую империю как универсальную цивилизаторскую силу, которая перевела варваров на латинский язык, дала им латинские институты и ассимилировала их в свою высокую культуру. Поэтому французы были социально восприимчивы к ассимилированным ими мусульманам, но, как правило, презирали местные традиции и институты, предпочитая устанавливать свое прямое правление. Англичане рассматривали Римскую империю как универсального арбитра между народами, каждый из которых мог идти своим собственным путем, соблюдая законы и порядки, установленные более развитыми людьми. Поэтому англичане чувствовали свою социальную ответственность перед ассимилированными ими мусульманами, которые в любом случае не были достаточно развитыми людьми, и более уважительно относились к местным традициям и институтам, предпочитая по мере возможности править косвенно, используя для этого уже существующие местные органы власти. В итоге мусульманам, как ожидающим от Запада благ, так и обиженным на него, было сложно упрекнуть их как в открытом расизме, так и в посягательствах на свою исламскую идентичность.

Новая «вестернизированная» роль мусульман как полноправных членов мирового сообщества, в котором Запад уже не обладал монополией на техникализм, получила символическое признание, когда индийский мусульманин Ага-хан (лидер исмаилитов-низаритов), представитель Британской Индии в Лиге Наций, был избран на пост председателя этого органа. Однако его избрание символизировало и то, что зависимые общества были допущены в мировое сообщество строго на условиях Запада. Он был полностью ассимилирован в английскую культуру и был убежденным сторонником сохранения статус-кво.

На 30-е годы пришелся следующий этап распада европейской гегемонии, который был вызван Великой Депрессией, ударившей по ней даже сильнее, чем Первая мировая война. Она подорвала финансовые ресурсы правительств западных стран, которым стало слишком дорого сохранять контроль над своими обширными империями. Более того, она подорвала и престиж Запада — западное экономическое превосходство, на котором держалось все остальное, рассыпалось в прах. Тем не менее все эти затруднения не смогли серьезно ослабить политическую власть Запада, поскольку депрессия так же сильно ударила и по экономикам зависимого типа. Но именно этот последний факт в конечном счете и стал самым опасным для европейской гегемонии. Для всего мира (за исключением, конечно, Советского Союза) депрессия означала частичный коллапс механизмов международного рынка капитала, который и был экономической основой гегемонии; это значило разорение или серьезное падение уровня жизни представителей среднего класса зависимых обществ, связанных с мировым рынком, что влекло за собой обнищание низших классов, городских рабочих и крестьянства, которые также были интегрированы в рынок. Рынок капитала как таковой достаточно скоро пришел в норму, но экономической дезорганизации общего мирового рынка, казалось, не будет конца. За пределами Советского Союза, где в принципе невозможно было открытое обсуждение проблем. Те слои среднего класса, которые отличались консерватизмом и принимали западное статус-кво, начали терять доверие; одновременно появилась основа для более активного участия в политической жизни низших классов общества, которые как никто более страдали от последствий кризиса. Однако, чтобы их политическое сознание сформировалось окончательно, потребовалась Вторая мировая война.

Новая война не затронула напрямую мусульманские страны центрального региона ислама сильнее, чем Первая мировая, но стала причиной намного более серьезных лишений и даже переселений некоторых народов; также она втянула ранее относительно изолированные области в гущу всемирной идеологической распри. В любом случае в течение определенного промежутка времени она определяла жизнь всех мусульманских народов. Как мы видели, даже мусульмане Советского Союза были мобилизованы для потребностей фронта и вместе с русскими и украинцами работали на новых заводах, а все проявления каких-либо политических протестов жестко подавлялись. Турция осталась нейтральной, но давление нейтралитета стало доминирующим фактом ее внутренней жизни. Независимость гордого своими успехами в модернизации Западноиранского государства была попрана, и страна была оккупирована своими старыми врагами. Арабский Восток стал беспомощным свидетелем борьбы англичан и немцев, причем сохранить власть смогли только пробританские правительства. В конце концов, как мы видели, эти правительства не могли остановить поток еврейских беженцев из Европы, которые в 1948 году, несмотря на совместные усилия арабов, создали здесь сионистское государство.