Чтение онлайн

В доказательство своего неизменного решения во что бы то ни стало погубить враждебную династию он в 583 (1187/88) г. приказал разрушить дворец, которым в Багдаде еще владели султаны, и вторгся со своим войском в Мидию. Хотя в 584 (1188) г. он и был разбит Тогрилем при Хамадане, но тут подоспели со свежими силами Кизиль Арслан и сын Пехлевана Котлуг Инанедж, и, пока последний занимал Исфахан, сам атабег взял в плен султана и приказал отвезти его в Азербайджанскую крепость. Теперь опять счастье улыбнулось атабегу; но честолюбие его уже не знало пределов.

Несколько лет спустя, в 587 (1191) г., согласившись с Насером, он сам принял титул султана и стал требовать, чтобы ему оказывали царские почести; но вскоре после того, как он совершил роковой шаг, он был найден однажды утром зарезанным на своей постели: может быть, вождь ассасинов счел нужным таким путем положить предел власти Пехлеванидов, а может быть, присвоение им султанского титула не понравилось эмирам. Вскоре после этого (588 = 1192 г.) освободился из заключения Тогриль, снова завладел Западною Мидией, победил Котлуга Инанеджа, выступившего против него, и поселился в Хамадане. После временного и, разумеется, неискреннего подчинения Пехлеванидов начались новые столкновения, и, наконец, Инанедж бежал к Такашу, могущественному султану расширившегося в последние десятилетия царства Хорезма, возникновением которого мы займемся впоследствии. Уже в 588 (1192) г. шах Хорезма воспользовался разложением Сельджукского государства для того, чтобы завладеть Реем; в начале 590 (1194) г. Тогриль попытался снова отвоевать его. Но вместе с изменником Инанеджем сюда подоспел Такаш, и, храбро сражаясь, погиб при Рее 24 раби [101] 590 г. (19 марта 1194 г.) последний потомок Тогриль-бека, который не позорил имени своего могучего предка. Вместе с ним угасло и царство сельджуков в Ираке.

Пехлеваниды Узбег и Абу Бекр, братья Инанеджа, еще держались некоторое время в Азербайджане и Арране, и Узбег даже вторгался при случае в Мидию; но оба они были довольно ничтожны и были такими же игрушками в руках своих рабов, как Сельджуки в руках Ильдегиза. К тому же земли на границе Кавказа опустошались грузинами, и смута росла, пока в 622 (1225) г. не попытался прекратить ее знаменитый шах Хорезма, Джелаль ад-дин.

Если человечество когда-либо необычайно опозорилось в борьбе за то, что принято считать его высочайшим и священнейшим достоянием, то, без сомнения, это было в Крестовых походах. Есть, правда, люди, придерживающиеся рационалистического взгляда и считающие, что эти походы были не чем иным, как выражением того факта, что именно в это время постепенно возвышающемуся Западу становилось у себя дома слишком тесно, что он, подобно необузданному юноше, в период просыпающегося стремления к деятельности должен был выйти из своих пределов, выбрал войну с неверными только потому, что в те времена всякое сколько-нибудь значительное движение само собой искало и обыкновенно находило религиозную окраску. Если же допустить, что средневековый христианский мир, предпринимая освобождение Святой земли из рук врагов Господних, действительно преследовал идеальную цель, то, к сожалению, должно сказать, что их усердие в деле Божием не помешало им подпадать под искушение каждый раз, когда дьявол приходил и говорил: «Все это дам Тебе, если, падши, поклонишься мне» [102] . В данном случае дело никоим образом не касалось всех стран и сокровищ мира, а лишь жалких участков земли, из любви к которым властительные князья Раймунд, Боэмунд, Танкред, Бодуэн и многие другие, не говоря уже об византийском императоре Алексее, считали позволительным не только воевать друг с другом, но при случае и на стороне неверных против своих единоверцев. Правда, как нам известно, магометане со своей стороны поступали не лучше, так что у обеих сторон если не искренность, то, по крайней мере, степень развития религиозного рвения подлежит сомнению.

Дело приняло действительно серьезный оборот как для крестоносцев, так и для мусульман только два раза: для крестоносцев в 492 (1099) г., для мусульман в 583 (1187) г., и оба раза исход был один и тот же. В первый раз Иерусалим был отнят франками у магометан, во второй – тот же город был взят магометанами у франков, и приблизительно этим окончилась история собственно религиозной войны.

Существует лишь весьма малое различие между этими двумя событиями и описанными раньше событиями в Персии и Ираке. Если смотреть с точки зрения магометан, что не особенно трудно, то христианские князья Антиохии, Эдессы и Триполи являют собой не более как себялюбивых и враждующих эмиров: постоянные столкновения их с настоящими, турецкими эмирами с попеременным счастьем очень напоминают распри атабегов по ту сторону Тигра. Крестоносцы также имеют своего халифа в лице иерусалимского короля и, вследствие достойной благодарности заботы Ридвана Халебского, терпели также мало недостаток в ассасинах, которые с полным беспристрастием оказывали свои любезные услуги как Конраду Монферратскому, так и эмиру Маудуду, хотя, впрочем, вначале более тяготели к исламским полководцам, казавшимся им, вероятно, более опасными. Желая быть беспристрастным, надо, однако, признать, что в первое время – позднее отношения стали обратными – мусульманские князья вели себя гораздо более самовольно и бессовестно, чем рыцари-крестоносцы. Когда люди, подобные Гумуштегину, сыну Данишменда, и Джавали, управителю города Мосула, добровольно раздавали имевшиеся у них в руках для исламских интересов козыри [103] в лице своих пленных Боэмунда, Бодуэна и Жосселена, только для того, чтобы рассердить своих противников, Килидж Арслана и Маудуда, то это объясняет тот безнадежный беспорядок, который господствовал в Сирии и Месопотамии при появлении крестоносцев. В 490 (1097) г., в тот момент, когда франки заняли Никею и готовились к походу в Малую Азию, общее положение дел было следующее.

Малая Азия, кроме прибрежной полосы, остававшейся еще за византийцами, была разделена между Гумуштегином ибн Данишмендом на востоке и сельджуком Килидж Арсланом на западе. Последний по смерти своего отца был послан победителем его, Тутушем, ко двору Мелик-шаха; когда тот умер в 485 (1092) г., он мог возвратиться в отеческое наследие и в конце концов был признан эмирами владетелем государства Иконии. В первое время своего правления, продолжавшегося до 500 (1107) г., он, кажется, сохранял к сыну Данишменда дружественные отношения, совсем иначе тогда дело обстояло в Сирии. С падением сильного, хотя и слишком самовольного и властолюбивого Тутуша там господствовала повсеместная неурядица. Из четырех оставшихся после него сыновей мы уже знаем одного – Ридвана, это был чрезвычайно злостный юноша, который немедленно удалил со своего пути двух своих братьев, а третьего, Докака, по всей вероятности, при случае подверг бы той же участи. Последнему, однако, удалось укрепиться в Дамаске вместе со своим атабегом Тогтегином как раз в то время, когда Ридван завладел Халебом; теперь между обоими началась ожесточенная борьба, причем остальные эмиры: Ягы Басан Антиохийский, Сукман Серуджский, один из сыновей Ортока, Дженах ад-Даула Химсский и другие держались то той, то другой стороны. Ильгази, другой сын Ортока, находился в стороне, в Иерусалиме, который был передан его роду еще Тутушем, но и на него готовилось нападение Меликом Афдалем Египетским [104] , который не мог не радоваться раздорам турок.

Таким образом, когда в 491 (1098) г. крестоносцы, оттеснив Килидж Арслана и Данишменда, направили свои удары на Сирию, могущество сельджуков в этой стране было уже сильно поколеблено; при таких обстоятельствах можно было ожидать его полного падения. Помощь, оказываемая при взятии Эдессы другими эмирами осажденному в Антиохии Ягы Басану, приходила медленно и была недостаточна. Попытка вернуть этот город, предпринятая Кербогой Мосульским, не удалась, насколько по его неспособности и злостному настроению подчиненных ему начальников, с которыми он дурно обращался, настолько же, если не более, вследствие воодушевления крестоносцев в борьбе за святое дело; этими событиями успех Первого крестового похода был обеспечен.

Египтяне воспользовались отвлечением турецких боевых сил и отняли у Ортокидов Иерусалим (491 = 1098 г.); но они не были в состоянии удержать его за собой от христиан: 23 [105] шабана 492 г. (15 июля 1099 г.) святой город пал в руки неверных назареев.

Между тем, какими бы ревностными суннитами ни были турки, эмиры их, очевидно, принимали более к сердцу собственные, мирские выгоды, чем тот позор, какой был нанесен истинной вере: нужно было много печального опыта, пока они сознали, что на самом деле в данном случае мирская выгода совпадала с религиозной обязанностью. Пока же об отражении думал лишь тот, кто испытывал непосредственно нападение христиан, между тем как другие мусульманские князья продолжали с не меньшим ожесточением бороться друг с другом. Первое место из династий, завоевавших прочное положение, принадлежит Ортокидам, братьям Сукману и Ильгази вместе с потомками. В 496 (1102/03) г. первому удалось утвердиться в крепости Хисн-Кефа [106] на верхнем Тигре, за которой впоследствии последовали и близлежащие города Маридин и Низибин. Ильгази между тем был занят неблагодарным делом – междоусобной войной между Баркияроком и Мухаммедом; когда, однако умер Сукман в 498 (1104) г., он унаследовал от брата Маридин и Низибин, причем предоставил Хисн-Кефу сыну Сукмана. Впоследствии его владения значительно расширились, между прочим ему принадлежал и Халеб; но все же самым прочным владением его и его рода всегда оставался Маридин, именем которого поэтому и наименовалась эта ветвь Ортокидов. С замечательною живучестью удержалась она во все время Крестовых походов и владычества монголов вплоть до 811 (1408) г., когда была устранена в Западной Персии и Месопотамии могущественными туркменами. Менее долго существовала ветвь Хисн-Кефы, хотя все-таки до 630 (1232) г.; последний князь ее был негодяй; власти его положил предел Эйюбид Камиль, племянник Саладина. В Халебе и Дамаске управляли еще некоторое время враждовавшие между собой братья Ридван и Докак. Первый – до 507 (1113/14 г.), после чего ему наследовал еще более ужасный сын, который находился главным образом под влиянием раба Лулу, а в конце концов был им же убит; но и этот последний получил возмездие по заслугам: в 510 или 511 (1117) г. город временно перешел во владение Ильгази Маридинскаго. Докак, без сомнения, был лучший человек, чем его брат, но не был рожден для власти: указанная личность находилась в Дамаске и оставалась там до своей смерти в 522 (1128) г., когда атабег Тогтегин, старый слуга Тутуша, который искусно удержался в очень открытом для нападений месте между Иерусалимом и Антиохией, и его потомки только в 549 (1154) г. должны были отказаться от своего княжества. Если мы упомянем еще мимоходом, что в маленьком владении Калат-Джабаре властвовали Укейлиды, то мы обратили внимание на все то, что в этих странах было построено не на голом песке, и эти царьки никогда не были очень довольны своею жизнью, ибо они так же, как христианские графы, жили изо дня в день и едва ли когда-либо были уверены в завтрашнем дне. В Малой Азии дело обстояло немного лучше. Правда, и здесь дружба между Данишмендом и Килидж Арсланом нарушилась в вопросе чисто восточного характера, который заключался в следующем: должен ли первый отдать что-нибудь последнему, своему верному союзнику, из тех 260 тысяч червонцев, которые император Алексей предложил для выкупа Боэмунда [107] . Понятно, что Данишменд, пленивший опасных франков на свой собственный страх и риск при осаде Малатии, не особенно-то желал разделить эти крупные деньги с другими; но Килидж Арслан был недоволен отказом: он послал войско на бережливого друга, после чего тот со злости выдал Боэмунда всего за 1000 червонцев.

Как ни наивна эта история, она в конце концов стоила потомкам Данишменда престола. После взятия Килидж Арсланом Малатии у своего противника в 499 (1106) г., он, правда, погиб при попытке присоединить Мосул к своим владениям, уже в 500 (1107) г.; но и его преемники почти все время были в натянутых отношениях с соперниками в Сивасе. Сын Килидж Арслана Масуд, власть которого после долгих препирательств с его братьями была с 521 г. (1127 г.; управлял до 551 = 1156 г.) признана всеми частями государства, овладел наконец Малатией с ее окрестностями (537 = 1142/43 г.); после различных более поздних войн между обоими турецкими государствами с византийцами, умевшими искусно пользоваться распрями, последний Данишменд из сельджуков, Килидж Арслан II (551–558 = 1156–1162), был свержен с престола в 569 (1174) г., и владения его вошли в состав царства Рума. Части Армении, граничившие с Малой Азией и Месопотамией, не составляли исключения в смысле повсюду господствующей неурядицы: и тут происходили частые войны между различными турецкими эмирами и туземными князьями, которые возвышались при случае, во время всеобщего разгрома, в различных частях страны. Сравнительно более прочное существование имело маленькое царство Хилат, при озере Ван, которое в 493 (1100) г. попало в руки эмира Сукмана [108] ; хотя его владения обнимали едва лишь пятую часть всей Азии, он принял гордый титул Шах-Армен, «царя Армении», который сохранился в Хилате за его потомством до прекращения его в 581 (1185) г.

Попытка энергичного султана Мухаммеда противодействовать самовольному хозяйничанью эмиров на западе не удалась; опытный полководец его Маудуд ибн Алтуктегин пал жертвой кинжалов сирийских ассасинов, и это случилось как раз в тот момент, когда ему удалось соединить силы по крайней мере части этих округов и уже дать крестоносцам почувствовать свою сильную руку. Сыновья Мухаммеда Махмуд, Тогриль II и Масуд в течение всего своего правления (511–547 = 1118–1152) постоянно боролись за свое существование; после них, если бы это только допустили атабеги, сельджуки были бы рады утвердиться в Мидии и Азербайджане; поэтому нечего было бы и думать о прекращении ужасающих беспорядков в Месопотамии и Сирии, если бы сам Аллах не сжалился над своими правоверными.

Он воздвиг им усмирителя, а христианам карателя в лице Имада ад-дина Зенги, который, как нам уже известно, командовал с 521 (1127) г. в качестве атабега Масуда, а позднее какого-то другого князя в Мосуле. По своему характеру он был как бы рожден для основания государств – как известно, благородством и розовой водой лишь в редких случаях можно основывать государства; он был столь же храбр и самоволен, сколько хитер и, когда нужно, лукав.

Ему нельзя поставить в заслугу, как его более великому сыну Нур ад-дину («свету веры»), ясного сознания задач своего времени и сознательного посвящения себя их служению. Его положение в Мосуле настолько соприкасалось с примыкавшим к нему сбоку халифатом Аббасидов, стремившимся к возвышению, и со страной вечно беспокойных курдов и провинцией Азербайджан, управляемой честолюбивыми атабегами и князьями, что он не мог оставаться беспристрастным зрителем происшествий, разыгрывавшихся между ними и султанами; но хотя это и верно, тем не менее его постоянные попытки вмешательства, с которыми мы познакомились выше, составляли слабую сторону его политики. Совершенно ясно, что главной его задачей было по возможности распространить свою власть во все стороны от Мосула; делалось ли это за счет султанов, халифов, западных эмиров или крестоносцев, было ему безразлично; если бы счастье, часто сопутствовавшее ему в Сирии и почти постоянно в Месопотамии, не покидало бы его почти с такой же правильностью при его стараниях уязвить иракско-персидское осиное гнездо, то, быть может, его род стал бы на место позднейших Пехлеванидов азербайджанских.