Чтение онлайн

VIII. Из четырнадцати жертв, сожженных на втором севильском аутодафе, я упоминаю как наиболее достойных следующие:

1. Хулиан Эрнандес, по прозванию Малый, уроженец Вильяверде, в округе Кампос. Желание ввезти в Севилью лютеранские книги побудило его отправиться в Германию. Он доверил их дону Хуану Понсе де Леону и поручил ему раздать их. Он провел более трех лет в тюрьме святого трибунала. Ею несколько раз пытали, чтобы заставить открыть сообщников по вероисповеданию и по ввозу лютеранских книг, тогда сильно затрудненным вследствие строгого наблюдения со стороны инквизиции. Он вынес пытку с мужеством, далеко превышающим его физические силы. Согласно сообщению многих узников, возвращаясь после свидания с инквизиторами, он напевал испанский припев, сравнивающий монахов с волками и радующийся их посрамлению. [1113] Он был тверд в своем веровании и появился на аутодафе с кляпом во рту. Взойдя к костру, он сам уложил мелкие поленья вокруг себя, чтобы быстрее сгореть. Доктор Фернандо Родригес, приставленный к нему, попросил вынуть кляп, когда увидал его привязанным к ошейнику, чтобы выслушать его исповедь; но Хулиан воспротивился этому и обозвал Родригеса лицемером, изменившим своим убеждениям из-за страха перед инквизицией. Это были его последние слова, так как почти тотчас его окружило пламя.

2. Донья Франсиска Чавес, постриженная монахиня ордена св. Франциска Ассизского, из монастыря Св. Елизаветы в Севилье, была осуждена как упорная еретичка-лютеранка. Она была наставлена доктором Эгидием. На заседаниях она упрекала инквизиторов в жестокости и называла их змеиным отродьем, как Христос фарисеев. [1114]

3. Николай Буртон, родившийся в Энглеси, [1115] в Англии, был осужден как нераскаянный еретик-лютеранин. Невозможно оправдать поведение инквизиторов относительно этого англичанина и многих других иностранцев, которые не поселились в Испании, а появлялись ненадолго и возвращались в свое отечество, окончив торговые дела. Буртон приехал в Испанию на корабле, нагруженном товарами, принадлежавшими, по его словам, целиком ему, однако часть которых была собственностью Джона Франтона, о котором я скажу далее, в ряду примиренных. Буртон отказался отречься от своей веры и был сожжен живьем. Севильские инквизиторы овладели его кораблем и товарами и доказали на этом примере, что жадность была одним из первых двигателей инквизиции. Предположим, что Буртон поступил неблагоразумно, выставляя напоказ свои религиозные убеждения в Сан-Лукаре-де-Баррамеде, а особенно в Севилье, с пренебрежением к верованиям испанцев. Но не менее верно и то, что человеколюбие и правосудие требовали (так как речь шла об иностранце, который не должен был остаться в Испании) удовольствоваться советом не забывать уважения к религии и законам страны и угрозой наказания в случае повтора. Святому трибуналу нечего было спорить с Буртоном о его частном веровании; он должен был лишь воспрепятствовать ему распространять свои заблуждения, — потому что он был учрежден не для иностранцев, а для народов Испанской монархии. Инквизиторы оказались виновны в большой жестокости и опасном покушении на благополучие испанской торговли, которую они уничтожили бы, если бы насилие, совершенное над Буртоном, и некоторые другие подобные выходки, против которых другие державы горячо протестовали, не побудили бы мадридский двор запретить инквизиторам беспокоить коммерсантов и иностранных путешественников по вопросам религии, если они не занимались распространением ереси. Эта мера Филиппа IV была неспособна остановить инквизиторов, которые часто находили предлоги для оправдания своей политики, предполагая, что эти иностранцы привозили в королевство запрещенные книги или вели беседы, распространявшие ересь. Правительство вынуждено было ни на одно мгновение не терять из виду поведение святого трибунала по отношению к иностранным коммерсантам, начиная с эпохи, о которой идет речь, и до царствования Карла IV. При каждом протесте со стороны заинтересованных лиц или со стороны посланников их стран возобновлялись приказы и меры, способные подавить несправедливости, которые преступное усердие покрывало завесой религии.

IX. Гонсалес де Монтес рассказывает о приезде в Испанию богатого иностранца, по имени Реукин, на прекрасном и искусно построенном корабле, какого до тех пор не видали в Сан-Лукар-де-Баррамеде. Инквизиция велела арестовать его как еретика и конфисковала его имущество. Торговец доказывал, что корабль не принадлежит ему и, следовательно, не может быть конфискован; но его усилия были напрасны. Инквизиторы были убеждены, что если они позволят однажды, чтобы им доказали их ошибку, то вскоре все ограбленные воспользуются этим примером и захотят вступить во владение взятым у них имуществом и значение конфискаций сведется к нулю. Что после этого можно сказать о морали инквизиторов? Природа человеческого сердца позволяет думать, что эти требования явились, быть может, сочетанием лжи и выгоды; но можно ли одобрить яркую несправедливость, недостойную христианских судей и священников, чтобы помешать тому, что может случиться лишь изредка и является вполне извинительным и даже законным?

X. Инквизиторы вновь совершили несправедливость, заставив двух других иностранцев разделить участь Буртона. Одним из них был англичанин по имени Уильям Брук, родившийся в Корнуолле, [1116] моряк по профессии. Другой — француз из Байонны, по имени Фабиан, которого торговые дела привели в Испанию.

XI. Анна де Рибера, вдова школьного учителя Фернандо де Сан-Хуана, сожженного на аутодафе предыдущего года, сама была сожжена в этом году как лютеранка вместе с братом Хуаном Састре, бельцом [1117] монастыря Св. Исидора, и Франсиской Руис, женой Франсиско Дурана, севильского альгвасила.

Особенно вызывает чувство сострадания происшедшее в тот же день сожжение пяти женщин из семейства несчастной помешанной, о которой я говорил в статье о священнике Сафре. Ее звали Мария Гомес; она была вдовой Эрнандо Нуньеса из местечка Лепе. Благодаря лечению ее безумие прошло, но она упорствовала в лютеранском веровании и умерла вместе со своей сестрой, Элеонорой Гомес, женою другого Эрнандо Нуньеса, севильского врача, и тремя дочерьми, Эльвирой Нуньес, Терезой и Лусией Гомес, еще не замужними. Гонсалес де Монтес ошибочно называет одну из них племянницей Марии Гомес. Он рассказывает, что одна из этих женщин была арестована раньше своей матери и своих сестер; ее подвергли пытке, чтобы заставить открыть соучастников, ничего не достигли. Тогда инквизитор прибег к хитрости. Он велел привести ее в зал заседаний, остался наедине с ней, признался в мнимом увлечении ею и решении сделать все для ее спасения. Он повторял свое обещание в течение нескольких дней, показывая себя весьма огорченным ее несчастиями. Войдя в доверие к своей жертве, он сообщил ей, что ее мать и сестры рискуют быть арестованными, так как ряд свидетелей готов дать показания против них, что его чувства к ней должны заставить ее доверить ему все, чтобы он мог принять меры к спасению их от неизбежной смерти. Обвиняемая попалась в ловушку. Она поведала инквизитору, что мать и сестры разделяют ее верования. Чувства внезапно иссякли. Вероломный предатель, вызвав ее в суд, велел подтвердить рассказанные ему подробности. Мать, сестры и тетка немедленно были арестованы и приведены на костер; услыхав свой приговор на аутодафе, помешанная возблагодарила свою тетку за открытие истины, ради которой она с радостью умрет. Тетка укрепила ее мужество, возвещая ей, что они скоро все вместе будут лицезреть Иисуса Христа, умерши в евангельской вере, повторив его страдания.

XII. На том же аутодафе погиб Мельхиор дель Сальто, уроженец Гранады и житель Севильи. Он был стригалем сукна. Преступление его состояло в покушении на жизнь начальника тюрьмы после того, как он был заключен по подозрению в ереси. Он тяжело ранил его помощника, который умер несколько дней спустя.

XIII. Жертв севильского аутодафе, приговоренных к епитимьям, было тридцать четыре. Я упомяну следующих:

1. Донья Каталина Сармиенто, вдова дона Фернандо Понсе де Леона, пожизненного декуриона [1118] Севильи.

2 и 3. Донья Мария и донья Луиса де Мануэль, дочери дона Фернандо де Мануэля, дворянина этого города.

4, 5, 6, 7 и 8. Братья Диего Лопес из Тендильи, Бернардто де Вальдес из Гвадалахары и Доминго де Чурука из Аскоитии. Братья Гаспаро де Поррас из Севильи и Бернарда де Херонимо из Бургоса. Все они было монахи; последний был бельцом в монастыре Св. Исидора. Они были осуждены как лютеране.

XIV. 9. Джон Франтон, англичанин из Бристоля, явился в Севилью, узнав об аресте Николая Буртона. Он был владельцем значительной части товаров, захваченных у Буртона. Документально доказав, что он привез их из Англии, англичанин потребовал восстановления своих прав. Ему пришлось испытать значительные проволочки и понести большие расходы. Однако, не успев оспорить его права собственности, инквизиторы обещали ему вернуть товары, приняв между тем свои меры. Появились свидетели, показавшие, что Франтон высказывал свои лютеранские убеждения, за что он был арестован и заключен в секретную тюрьму. Страх смерти побудил Франтона сказать угодное инквизиторам и попросить примирения с Церковью. Его объявили подозреваемым в лютеранстве. Больше ничего не было нужно, чтобы, по законам трибунала, мотивировать захват его имущества. Он был примирен, приговорен к лишению своих товаров и годичному ношению санбенито. Это происшествие является новым доказательством гибельных последствий тайны инквизиционного судопроизводства. Если бы дело Джона Франтона разбиралось публично, самый мелкий адвокат доказал бы ничтожность и лживость следствия. Находятся, однако, англичане, защищающие трибунал инквизиции как полезный, и я, например, слышал это от одного англичанина, католического священника. Я заметил ему, что он плохо знает природу этого учреждения, что я не меньше его и не меньше любого инквизитора почитаю католическую религию, но если сравнить дух мира и любви, смирения и бескорыстия, которыми дышит Евангелие и который проявляется в учении и жизни Иисуса Христа, с системой суровости, коварства, хитрости, злобы, внушившей уставы святого трибунала, с действительной и непрерывной возможностью инквизиторов злоупотреблять властью, вопреки законам естественным и божеским, папским постановлениям и королевским указам, под покровом присяги, обеспечивающей тайну, — ничто не помешает проклясть этот трибунал, как вредоносный и способный только плодить лицемеров.

XV. 10. Гильельмо Франке, уроженец Фландрии, поселился в Севилье. Интимная связь одного священника с его женой смутила его семейное счастье, и он жаловался, что его бедственное положение не позволяет положить конец позору. Находясь однажды в компании, где рассуждали о чистилище, он сказал: «Мне довольно того, что я имею от человека, находящегося в связи с моей женой, и мне этого достаточно». Эти слова были донесены инквизиции, которая поместила Франка в своей секретной тюрьме как подозреваемого в лютеранстве. Он появился на аутодафе и был приговорен к лишению свободы, срок которого могли определить одни инквизиторы.

XVI. 11. Бернарда де Франки, из Генуи, проводил жизнь отшельника в Кадисе. Он появился наряду с севильскими примиренными как подозреваемый в лютеранстве. Приговор гласил, что его имущество конфискуется, а он подвергается каре трехмесячного тюремного заключения и ношению санбенито. Он добровольно повинился перед инквизицией, познакомившись с указом о доносах. Он сказал, что в двадцатилетнем возрасте, находясь в Генуе, он слышал разговор одного из своих братьев о чистилище, об оправдании и других предметах в лютеранском толке и не нашел ничего предосудительного в таких словах. Его нельзя было обвинить ни в каком другом преступлении. Где же сострадание святого трибунала? Кому предоставляло оно снисхождение? Надо признать, что в последние времена существования инквизиции она не решалась более заключать в тюрьму, позорить на публичном аутодафе и тем более лишать имущества тех, кто повинился добровольно. Прежние инквизиторы действовали противоположным образом, злоупотребляя тайной, которая не давала обвиняемым никакого средства протеста и никакой надежды на оправдание.

XVII. 12. Диего де Вирусе, присяжный [1119] Севильи, то есть член городского управления, появился на аутодафе в рубашке, со свечой в руках. Он произнес отречение как подозреваемый в лютеранстве и был приговорен к уплате сотни дукатов на издержки святого трибунала. Его обвинили в том, что, увидя переносный престол [1120] Святого четверга, он сказал: «Достойно сожаления, что совершают такие крупные издержки для подобной цели в то время, как в хлебе нуждаются многие семейства, которые можно было бы поддержать на деньги, предназначенные для этого обряда, способом, более угодным Богу». Разве это предложение, если взглянуть на него не глазами инквизиторов, могло привлечь на голову его виновника обвинение в лютеранстве? Следует заметить, что расходы по устройству переносного престола в Севильском кафедральном соборе, воск и другие украшения огромны и что они породили ряд песенок и острот.

XVIII. 13. Бартоломее Фуэнтес был нищий, просивший милостыню для отшельника севильского монастыря Св. Лазаря. Некоторые причины сделали его врагом священника в Хересе-де-ла-Фронтере и довели до того, что он сказал, что не верит, чтобы Бог сошел с неба на руки такого недостойного священника. Распоряжения верховного совета не позволяли, чтобы выражения подобного рода считались еретическими, если они вырвались в припадке гнева или другом состоянии, способном помутить разум. Однако его привели на аутодафе в рубашке, с кляпом во рту как подозреваемого в лютеранстве в самой малой степени.