Чтение онлайн

В конце длинной речи Наполеон вновь вернулся к своей основной мысли о том, что Австрия ныне осмеливается, презрев его хорошее обращение, объявлять ему войну. «И какие же у вас средства? Вы говорите, что у вас двести тысяч в Богемии, и думаете, я поверю в подобные басни? У вас есть, самое большее, сто тысяч, и я утверждаю, что они превратятся в восемьдесят тысяч на линии». С этими словами он отвел Меттерниха в свой рабочий кабинет, показал свои записи и карты и сказал, что Нарбонн заполонил Австрию шпионами, а потому не стоит пугать его химерами: у австрийцев нет в Богемии и 100 тысяч. Австрийцы заявляли, что располагают 350 тысячами боеготовых солдат, в том числе 100 тысячами на дороге в Италию, 50 тысячами в Баварии и 200 тысячами в Богемии. Наполеон, по опыту знавший о просчетах, с которыми сталкиваются на войне в отношении численности солдат, легкомысленно отнесся к утверждениям Меттерниха, которые тот, будучи далек от военного управления, оказался не способен достаточно обосновать.

Оставив этот предмет, по которому прийти к согласию было затруднительно, Наполеон заявил Меттерниху: «Не вмешивайтесь в эту распрю, в которой вы подвергнете себя великой опасности ради совсем невеликих преимуществ, держитесь в стороне. Вы хотите Иллирию, что ж, я вам ее уступаю, но сохраняйте нейтралитет, я буду сражаться рядом с вами и без вас. Вы хотите обеспечить Европе мир, и я дам ей мир, верный и справедливый для всех. А вы пытаетесь заключить мир принудительный, заставив меня играть роль побежденного, которому диктуют свою волю, тогда как я только что одержал две блестящие победы!»

Меттерних вновь вернулся к идее посредничества, пытался представить его как услужливое вмешательство союзника, друга и отца, которого еще сочтут весьма пристрастным в отношении зятя, когда узнают о предложенных условиях. «Ах, вы настаиваете! – вскричал Наполеон гневно. – Вы по-прежнему хотите диктовать мне! Что ж, пусть будет война, увидимся в Вене!»

Эта памятная встреча, не решившая вопроса мира и войны, но вынудившая Наполеона столь неуместным образом обнаружить свои истинные намерения, длилась пять-шесть часов. Уже почти совсем стемнело, и оба собеседника едва различали черты друг друга. Наполеон, не желая расставаться с Меттернихом рассорившимся, сказал ему несколько мягких слов и назначил новую встречу в ближайшие дни.

Продолжительность беседы весьма встревожила завсегдатаев императорской передней. Тревога еще более возросла, когда Меттерних вышел из кабинета. Начальник Главного штаба Бертье, подойдя, чтобы узнать, что произошло, спросил Меттерниха, доволен ли он императором. «Да, – отвечал австрийский министр, – я им доволен, ибо он просветил меня, и клянусь вам, ваш повелитель потерял рассудок!»

Не резкость выражений Наполеона нанесла в этом случае наибольший ущерб делам Империи, а печальная убежденность Меттерниха в том, что Наполеон никогда не согласится на умеренные условия Австрии. К счастью, австрийский министр, связывавший свою славу и безопасность с тем, чтобы добиться через мир условий, которые он считал необходимыми, способен был приносить гордость в жертву политике и не вспыхивать, пока остается хоть один шанс на успех. К тому же те, кому приходилось страдать от вспыльчивого нрава Наполеона, получали скорое вознаграждение, ибо он стыдился своих гневных вспышек, довольно быстро отходил и спешил обласкать тех, кого более всего обидел. Ситуация, которую мы описываем, скоро предоставила тому новый пример.

Едва расставшись с австрийским министром, Наполеон уже преисполнился сожалений о своей вспыльчивости, ибо не получил от встречи ничего из того, что задумал. Вовсе не разгадав секретов австрийского министра, он открыл ему свои собственные, обнаружив неодолимое упорство своей гордыни, и особенно навредил главному замыслу – добиться продления перемирия, – слишком явно показав, что перемирие вовсе не приведет к миру. Поэтому он тотчас приказал Маре бежать за Меттернихом и говорить с ним о главном предмете, о котором во время встречи не было сказано ничего существенного, то есть об австрийском посредничестве, его форме, условиях и сроках. Маре получил приказ совместно с Меттернихом выработать конвенцию о посредничестве, это должно было доказать австрийскому министру, что, несмотря на гневную вспышку Наполеона, ничто еще не потеряно и решимость отвергнуть всякий миротворческий арбитраж не окончательно завладела французским императором.

Следующий день Меттерних и Маре в самом деле посвятили обсуждению посредничества. Говорили о способе его осуществления и о том, какое отношение к Франции привнесет в него Австрия. Меттерних повторил заверения в пристрастном посредничестве, но выказал стойкую приверженность форме, которая устанавливала, что договаривающиеся стороны будут сообщаться между собой исключительно через посредника. Попытались составить текст конвенции, но не смогли прийти к согласию, потому что Маре перегружал текст оговорками, которые Меттерних находил стесняющими. Но детали обсуждались без язвительности, тоном людей, решивших договориться. Результат отослали Наполеону, а Меттерниху назначили новую встречу на 30 июня.

И вот 30-го Меттерних в сопровождении Маре был принят Наполеоном и нашел его полностью переменившимся, как небо, очищенное грозой. Император был открыт, весел и исполнен раскаяния. Он взял из рук Маре проект конвенции, затруднительные пункты которого хорошо знал, и принялся читать статьи одну за другой. О каждой статье, будто он был на стороне Меттерниха, Наполеон говорил что-нибудь вроде «но это противоречит здравому смыслу», ничуть не беспокоясь о самолюбии своего министра. Обратившись затем к последнему, он сказал: «Садитесь и пишите» – и продиктовал простой, ясный и четкий проект. Новая редакция сняла все затруднения. Закончив, Наполеон спросил Меттерниха: «Такой проект вам подходит?» «Да, сир, – отвечал знаменитый дипломат, – за исключением некоторых формулировок». – «Каких?» И когда Меттерних указал на них, Наполеон тотчас их изменил к полному удовлетворению своего собеседника.

Наконец проект был полностью составлен; в нем объявлялось, что император Австрии, желая и надеясь восстановить мир между континентальными государствами, предлагает себя в качестве посредника императору Наполеону; что император Наполеон принимает его предложение; что полномочные представители всех держав соберутся в Праге не позднее 5 июля. И тогда Наполеон самым непринужденным тоном добавил: «Но это не всё, мне нужно продление перемирия. Как провести переговоры, охватывающие интересы всего мира, с 5 по 20 июля, если они требуют для урегулирования всех трудностей многих лет?» Меттерних, побежденный любезными поблажками, не желал срывать план посредничества, которому придавал такое значение, из-за продления перемирия на несколько дней. Он отвечал, что надеется получить согласие на продление от пруссаков и русских, хоть они и убеждены, что перемирие, полезное только Франции, вредит им самим. После недолгой дискуссии министр согласился продлить перемирие до 10 августа, с шестью последующими днями для взаимного предупреждения о возобновлении военных действий, что приводило к 16-му и означало продление на двадцать дней, с 26 июля до 16 августа.

Почтя за благо выиграть хотя бы двадцать дней, Наполеон объявил, что принимает предложение Меттерниха, вследствие чего к конвенции добавили новую статью. В ней говорилось, что ввиду недостатка времени, оставшегося на переговоры в установленные сроки перемирия, подписанного в Плейшвице, император Наполеон обязывается не отменять перемирие до 10 августа (до 16-го, при добавлении шести дней для предварительного уведомления), а император Австрии обещает добиться такого же обязательства со стороны короля Пруссии и императора России.

Наполеон пожелал тотчас подписать эту статью и затем отослал Меттерниха, осыпав его всеми возможными ласками. Так лев, превратившись вдруг в сирену, добился от ловкого министра единственной вещи, которой на самом деле желал, то есть продления перемирия.

Теперь Австрия, так страстно желавшая успеха посредничества, должна была применить всё свое искусство, чтобы не дать Наполеону ни одного предлога для дальнейшей потери времени, и без промедления ответить ему, что конвенция о посредничестве принята, согласие на продление перемирия получено и переговорщики, как и условлено, соберутся 5 июля. К сожалению, этого не случилось. Меттерних, отбыв из Дрездена 30 июня и прибыв в Гичин 1 июля, доставил великую радость своему повелителю, объявив, что посредничество принято: это позволяло австрийскому двору перейти из затруднительного положения союзника Франции к независимому и сильному положению арбитра. Поэтому Меттерних без труда добился незамедлительной ратификации конвенции, но сам предоставил предлог для потери времени, попросив перенести сбор полномочных представителей с 5 на 8 июля. Попросив отсрочки, которая не могла встретить препятствий со стороны Франции, Меттерних обратился к государям, собравшимся в Райхенбахе, чтобы возвестить им о принятии посредничества, получить согласие на продление перемирия и добиться скорейшей отправки полномочных представителей в Прагу.

Союзники не понимали всего значения Плейшвицкого перемирия, когда подписывали его. Поначалу они видели в нем только средство уклониться от неизбежных последствий сражения при Бауцене, не подумав о преимуществе времени, которое оно доставляет Наполеону. Теперь, когда они ушли от опасности, получив основную выгоду перемирия, и видели, как с каждым днем продвигаются военные приготовления Наполеона, они почти сожалели о нем и были совершенно не расположены его продлевать. Более того, по мнению германцев, особенно пруссаков, любое откладывание военных действий означало шаг вперед в миротворческой политике Австрии и выглядело своего рода предательством. Поэтому потребовалось приложить некоторые усилия, чтобы добиться согласия союзников в Райхенбахе, что повлекло за собой новую потерю времени. Тем не менее, поскольку Австрия обязалась продлить перемирие, невозможно было нанести ей оскорбление, объявив ее обязательство неосмотрительным и недействительным. Перемирие утвердили, но попросили, учитывая расстояния и уже истекшее время, нового переноса даты с 8 на 12 июля, пообещав, впрочем, что опозданий не будет. Меттерних известил министра Маре об этих решениях, но, давая о них знать, выразился по поводу продления перемирия как о чем-то само собой разумеющемся и не сообщил о его официальном признании государями Пруссии и России.