Чтение онлайн

Переходя всё более в оппозицию, он сблизился, если не мнениями и чувствами, то по крайней мере поведением, с прежней оппозицией вигов, то есть с Фоксом. Двое соперников, бившихся друг с другом двадцать пять лет, казалось, примирились, и ходили слухи, что они собираются сформировать вместе правительство. Прежнее большинство было разбито. Две объединившиеся и усилившиеся оппозиции, одна за счет поднятия щитов Пит-та, другая в счет будущей удачи Фокса, почти уравновешивали большинство правительства Аддингтона.

Несколько последовательных голосований обнаружили вскоре серьезность положения вещей для кабинета. В марте месяце Питт внес резолюцию с запросом о сравнительном состоянии английского военно-морского флота в 1797, 1801 и 1803 годах. С помощью друзей Фокса ему удалось собрать 130 голосов за свою резолюцию против 201. Министры получили лишь 70 голосов перевеса. Каждый день их большинство ослаблялось, и в мае месяце объявили о третьей резолюции, которая должна была окончательно оставить министров в меньшинстве, когда лорд Хоксбери объявил, в выражениях достаточно ясных, чтобы быть понятым, что последняя резолюция бессмысленна, ибо кабинет будет распущен.

Старый король, который очень любил Аддингтона и Хоксбери и совсем не любил Питта, тем не менее призвал в конце концов последнего. Таким образом, этот знаменитый и могущественный деятель, столь долго бывший врагом французов, вновь забрал бразды правления государством, имея миссию возродить по возможности пошатнувшееся благополучие Англии. Питт обладал таким влиянием на умы, его личности настолько и так давно доверяли, что его одного было достаточно для восстановления власти. Войдя в правительство, он тотчас затребовал выделения 60 миллионов секретных фондов. Поговаривали, что они нужны для возобновления связей Англии с континентом; ибо Питта по праву считали наиболее способным из всех министров создавать коалиции, в силу большого веса его в глазах дворов, враждебных Франции.

Таковы были события в Англии, в то время как Наполеон принимал императорскую корону и, переместившись в Булонь, готовился преодолеть Океан. Казалось, Провидение привело этих двух людей на сцену, чтобы в последний раз столкнуть их в борьбе с небывалым ожесточением и силой, когда Питт будет создавать коалиции, что он умел делать превосходно, а Наполеон – разрушать их ударами меча, что он умел делать еще лучше.

Наполеон был вполне равнодушен к тому, что происходило по ту сторону пролива. Военные приготовления англичан вызывали у него улыбку, а политические события в Англии могли тронуть его только в случае, если бы вернули к делам Фокса. Веря в искренность этого государственного деятеля и в его благорасположение к Франции, он мог тогда переменить мысли об ожесточенной войне на мысли о мире или даже союзе. Но приход Питта, напротив, еще лучше доказал ему, что с Англией нужно покончить дерзким и отчаянным ударом, в котором обе нации поставят на кон свое существование. Однако запрос 60 миллионов секретных фондов, объяснимый только делами тайной природы на континенте, весьма его обеспокоил. Он находил, что Австрия чересчур медлит с присылкой новых верительных грамот и ведет себя чересчур скрытно в деле русской ноты. Наконец, он только что получил от Убри ответ кабинета Санкт-Петербурга на депешу, в которой он намекал на смерть Павла I. Ответ России наводил на мысль о неких дальнейших ее планах. Наполеон, с его обычной прозорливостью, предчувствовал уже начало коалиции в Европе, пенял Талейрану на его доверчивость и снисходительность к обоим Кобенцелям и добавлял, что при малейшем сомнении в намерениях континента он перейдет в наступление, но уже не на Англию, а на ту из держав, которая возбудит его тревогу; ибо он не безумец, чтобы переплывать Ла-Манш, когда не полностью уверен в безопасности на Рейне. Но как раз когда он писал Талейрану из Булони о том, что надо вызвать Австрию и Россию на объяснения, произошло непоправимое несчастье, покончившее с его сомнениями и вынудившее вновь отложить планы высадки на несколько месяцев.

Доблестный и несчастливый Латуш-Тревиль, снедаемый не до конца излеченной болезнью, скончался 20 августа в Тулонском порту, накануне выхода в море. Об этом печальном событии Наполеон узнал в Булони, в последние дни августа 1804 года. Тулонский флот потерял флотоводца, и экспедицию в Англию пришлось отложить, ибо выбор нового адмирала, его назначение, прибытие, ознакомление с эскадрой – всё это требовало больше одного месяца. Однако стоял уже конец августа;

таким образом, отплытие из Тулона переносилось на октябрь, а прибытие в Ла-Манш – на ноябрь. Значит, предстояла зимняя кампания, и нужно было придумать новые комбинации.

Наполеон тотчас стал искать, кого назначить на место адмирала Латуша. С этого дня он осознал, что созданное им в Булони военно-морское расположение будет более долговечным, чем он предполагал поначалу, и без промедления занялся его упрощением, делая его менее дорогостоящим и более маневренным. «До сей поры я полагал флотилию экспедицией, – писал он Декре. – Отныне ее следует считать неподвижным формированием и с этой минуты перенести величайшее внимание на всё, что должно быть недвижимым, управляя ею по иным правилам, нежели эскадрой» (18 сентября 1804).

В самом деле, он упростил управление, упразднив двойные должности, возникавшие от объединения сухопутной и морской армий, ревизовал жалованья, словом, постарался превратить Булонскую флотилию в самостоятельное расположение, способное при минимальных затратах существовать всё время, пока длится война, и даже в том случае, если армии придется на время покинуть побережье Ла-Манша.

Наполеон задумал также деление на эскадрильи, чтобы упорядочить передвижение 2300 шлюпов. Окончательно принятое распределение было таким: девять шлюпов или канонерских лодок формировали одно отделение и перевозили батальон; два отделения формировали дивизию и перевозили полк. Пениши, способные перевозить вдвое меньше людей, должны были удвоиться численностью. Дивизия пенишей состояла из 4 отделений или 36 пени-шей, вместо 18, чтобы вместить полк из двух батальонов. Несколько дивизий шлюпов, лодок и пенишей формировали эскадрилью и перевозили несколько полков, то есть армейский корпус. К каждой эскадрилье присоединялось некоторое число рыболовных и каботажных судов, предназначенных для перевозки кавалерийских лошадей и тяжелых грузов. Флотилия в целом делилась на восемь эскадрилий: две в Этапле для корпуса маршала Нея, четыре в Булони для корпуса маршала Сульта, две в Вимрё для авангарда и резерва. Согласно новому плану порт Амблетез назначался для голландской флотилии, а ей поручалась перевозка корпуса Даву. Каждая эскадрилья состояла под командой высшего офицера и маневрировала независимым образом, хотя и в сочетании с ходом всей операций. Таким образом новое деление флотилии было полностью приспособлено к распределению армии.

Тем временем Декре призвал к себе адмиралов Вильнева и Миссиесси, чтобы предложить им освободившиеся командные должности. Сочтя Брюи незаменимым в Булони, а Розили слишком отвыкшим от моря, он полагал, что для командования Тулонской эскадрой наиболее подходит Вильнев, а Миссиесси подойдет для Рошфорской. К адмиралу Вильневу Декре питал дружеские чувства, восходящие к раннему детству. Он рассказал ему о тайных планах императора и огромной операции, для которой предназначалась Тулонская эскадра, и возбудил его воображение, показав, какие великие дела ему предстоит совершить и каких великих почестей удостоиться. Плачевная попытка старой дружбы! Минутное воодушевление сменилось у Вильнева пагубным унынием и обернулось для французского флота самыми кровавыми последствиями.

Министр поспешил написать императору о результате своих бесед с Вильневом и о впечатлении, произведенном на этого офицера перспективами опасности и славы, которые он открыл ему.

Наполеон, который глубоко знал людей, вовсе не рассчитывал на заместителя адмирала Латуша. Беспрестанно обдумывая свой план, он вновь изменил его и сделал еще более обширным, в соответствии с изменившими обстоятельствами. Зима сообщала флоту Бреста свободу передвижения, снимая непрерывную блокаду. Хотя в 1801 году Гантому недостало характера, он не в одном случае выказывал храбрость и преданность, и Наполеон решил доверить ему блестящую и трудную часть плана. Он собирался начать экспедицию после 18 брюмера (9 ноября), назначенного дня коронации, и предполагал отправить Гантома в море в это суровое время года. Гантому назначалось высадить 15–18 тысяч человек в Ирландии, а затем быстро вернуться в Ла-Манш для защиты перехода флотилии.

Измененный план отводил адмиралам Миссиесси и Вильневу совершенно иную роль, нежели та, что отводилась Тулонской и Рошфорской эскадрам, когда ими командовал Латуш-Тревиль. Адмирал Вильнев, выйдя из Тулона, должен был плыть в Америку и отвоевать Суринам и голландские колонии Гвианы. Одной дивизии, отделяемой от эскадры Вильнева, назначалось по пути захватить остров Святой Елены. Адмирал Миссиесси получал приказ доставить 3–4 тысячи человек в подкрепление французским Антилам, затем опустошить английские Антилы, захватив их почти беззащитными. Объединившись, оба адмирала должны были вернуться в Европу, совместно снять блокаду с эскадры Ферроля и возвратиться в Рошфор в составе двадцати кораблей. Им предписывалось выйти в море прежде Гантома, чтобы англичане, узнав об их отплытии, бросились за ними в погоню и перенесли свое внимание с Бреста. Наполеон хотел, чтобы Вильнев отплыл из Тулона 12 октября, Миссиесси из Рошфора – 1 ноября, а Гантом из Бреста – 2 декабря 1804 года. Он был уверен, что двадцать кораблей Вильнева и Миссиесси уведут за собой из морей Европы по меньшей мере тридцать английских кораблей; ибо англичане, атакованные неожиданно со всех сторон, не могли не выслать повсюду подкреплений. И тогда, вероятно, адмирал Гантом получит достаточную свободу передвижения для выполнения порученной ему операции.

Поскольку все приказы высылались прямо из Булони, где он тогда находился, Наполеон захотел воспользоваться оставшимся ему до зимы временем, чтобы прояснить дела на континенте. Направляя поведение Талейрана путем ежедневной переписки, он предписал ему совершить некоторые дипломатические демарши, которые привели бы к этой цели.

Мы, конечно, помним о необдуманной ноте русского правительства по поводу нарушения германской территории и жесткий ответ Франции. Молодой Александр глубоко прочувствовал этот ответ и признал, хоть и слишком поздно, что обстоятельства его вступления на трон лишают его права давать столь высокомерные уроки морали другим правительствам. Когда первые волнения улеглись, благоразумные люди в Петербурге нашли, что в деле герцога Энгиенского было проявлено слишком большое легкомыслие. Они винили в этом молодых людей, управлявших империей, и в их числе князя Чарторижского [4] : более чем других, потому что он был поляк и владел портфелем министра иностранных дел после удаления канцлера Воронцова. Не было ничего более несправедливого, чем подобное суждение о князе Чарторижском, ибо он сопротивлялся горячности двора, как только мог, а теперь хотел выйти с достоинством из затруднительного положения, в котором все очутились. Он предписал парижскому поверенному в делах Убри составить ноту, одновременно твердую и сдержанную, попенять в ней на аффектацию, вложенную французским правительством в напоминание о некоторых событиях; засвидетельствовать мирные намерения, но потребовать ответа по таким обычным предметам рекламаций российского правительства, как оккупация Неаполя, вечно откладываемая компенсация королю Пьемонта и вторжение в Ганновер. При получении по этим пунктам хотя бы благовидных объяснений, Убри предписывалось ими и удовольствоваться и оставаться в Париже. Но в случае, если французская сторона замкнется в упорном и пренебрежительном молчании, он должен был затребовать свои паспорта.