Чтение онлайн

Празднества, имевшие место в Экс-ла-Шапели, возобновились в Майнце, на глазах французов и германцев, съехавшихся отовсюду, чтобы увидеть вблизи зрелище, возбуждавшее в ту минуту любопытство всей Европы. Большинство государей, прибывших к нему с визитом, Наполеон пригласил на церемонию своей коронации.

Проведя в Майнце и новых департаментах столько времени, сколько необходимо было для его планов, Наполеон отбыл в Париж, посетил по пути Люксембург и прибыл в Сен-Клу 12 октября 1804 года.

Недолго он обольщал себя мыслью представить Франции и Европе необыкновенное зрелище, перейдя пролив со 150-тысячной армией и возвратившись в Париж властелином мира. Провидение, припасшее для него столько славы, не позволило придать такой блеск коронации. Наполеону оставался другой способ ослепить умы, а именно – заставить папу спуститься с трона понтифика и приехать прямо в Париж благословить его скипетр и корону. Он знал, что так одержит огромную моральную победу над врагами Франции, и не сомневался в успехе.

Всё готовилось к коронации, на которую пригласили всех главных сановников Империи, многочисленные депутации от сухопутных и морских армий и множество иностранных государей. Тысячи рабочих трудились на подготовке церемонии в соборе Нотр-Дам. Поскольку слух о приезде папы просочился везде, общественное мнение было им захвачено и очаровано, набожное население восхищено, эмиграция глубоко опечалена, Европа удивлена и исполнена зависти.

Вопрос решался там, где решались все вопросы, то есть в Государственном совете. Услышав о намерении подчинить в каком-либо смысле коронацию нового монарха главе Церкви, Совет, всё еще сохранявший полнейшую свободу мнений, во весь голос повторил возражения, вызванные Конкордатом. Разом пробудилась застарелая ненависть к ультрамонтанству, столь давняя во Франции, даже среди религиозных людей. Говорили, что это значит вновь возбудить притязания духовенства, провозгласить господствующую религию, заставить всех считать, что новоизбранный император принимает корону не по воле нации и за воинские подвиги, а от верховного понтифика – опасное предположение, ибо тот, кто дает корону, может и забрать ее.

Наполеон, раздраженный столькими возражениями против церемонии, которая должна была стать подлинным триумфом над европейским недоброжелательством, сам взял слово. Он показал все выгоды от присутствия папы на церемонии, воздействие его на религиозное население и на весь мир; силу, которую оно придаст новому порядку вещей; он показал, как мало опасности связано со званием понтифика, дающего корону; что, к тому же, без религиозной пышности нет настоящего великолепия, особенно в католических странах, и если уж звать на коронацию священников, то надо звать самых великих, самых влиятельных и, если возможно, верховного надо всеми, самого папу. Беспощадно тесня своих оппонентов, как он теснил неприятеля на войне, Наполеон закончил словами, которые тут же оборвали всякие обсуждения. «Господа! – воскликнул он. – Вы заседаете в Париже, в Тюильри; но представьте, что вы в Лондоне, в Сент-Джеймском кабинете, что вы министры короля Англии, и вам сообщают, что в эту минуту папа переходит Альпы, чтобы короновать Императора Французов. Сочтете вы это триумфом Англии или Франции?» При этом столь пылком и справедливом вопросе все смолкли, и путешествие папы в Париж не встретило более никаких возражений.

Но согласие Государственного совета было еще не всем, теперь нужно было добиться его от римского двора, а это представлялось чрезвычайно трудным делом. Для успеха пришлось бы употребить большое искусство и к величайшей мягкости примешать величайшую твердость, а посол Франции кардинал Феш, с его вспыльчивым нравом и непоколебимой гордыней, подходил для этой цели гораздо менее своего предшественника Како.

Как только Пий VII узнал, что задумал Наполеон, его охватили самые противоположные чувства, и он долгое время оставался в их власти. Папа хорошо понимал, что ему представляется случай оказать новые услуги религии, добиться для нее новых уступок, в которых до сих пор ему постоянно отказывали, быть может, даже добиться возвращения богатых провинций, отнятых у престола святого Петра. Но зато и скольким опасностям придется бросить вызов! Сколько неприятных речей придется выслушать от Европы! Сколько возможных неприятностей, ожидающих его среди революционной столицы, зараженной духом философов, всё еще наполненной их приверженцами и населенной самым насмешливым народом на земле! Представившись одновременно уму чувствительного и раздражительного понтифика, все эти перспективы разволновали его до такой степени, что его здоровье значительно пошатнулось. Министр, любимый советник и государственный секретарь кардинал Консальви тотчас стал поверенным его треволнений. Папа поведал ему о своих тревогах, получил признание в его собственных, и оба почти во всем согласились друг с другом.

Несколько ободрившись, папа вознамерился согласиться с желаниями Наполеона, но тем временем в Рим доставили текст сенатус-консульта от 28 флореаля, где формула клятвы императора содержала слова: «…клянусь уважать и заставлять уважать законы Конкордата… и свободу культов». Законы Конкордата, получалось, включали основные законы, а свобода культов, получалось, включала признание ересей. Рим никогда не взял бы на свой счет подобной свободы, и клятва стала внезапно причиной категорического отказа.

Кардинал Феш поспешил разъяснить основное затруднение, проистекающее из обязательства государя уважать свободу культов. Он сказал, что обязательство это означает не каноническое одобрение раскольнических верований, а обещание допускать свободное осуществление всех культов и не преследовать ни один из них, что соответствовало духу Церкви и принципам, усвоенным в настоящем веке всеми государями. Но эти весьма здравые объяснения носили, по мнению кардинала Консальви, частный, а не публичный характер, и не могли извинить римский двор в глазах верующих и в глазах Бога.

Аббат Бернье, ставший к тому времени епископом Орлеанским, человек, чей глубокий и острый ум помог победить все трудности Конкордата, оказался весьма полезен и в этих обстоятельствах. Ему поручили составлять ответы римскому двору. Епископ договорился на этот счет с кардиналом Капрара и дал ему понять, что, после надежд, испытанных императорской семьей, и ожиданий, родившихся во французском обществе, невозможно отступить, не оскорбив Наполеона и не подвергнув себя риску самых тяжелых последствий. Затем он написал депешу, которая сделала бы честь самым ученым и искусным дипломатам. Он напомнил об услугах, которые Наполеон оказал Церкви, о благе, которого религия еще могла ожидать от него, а особенно – о впечатлении, которое произведет на французский народ присутствие Пия VII, и религиозном воодушевлении, которое оно зажжет в сердцах. Он объяснил клятву и ее выражения о свободе культов так, как и следует их понимать, и предложил к тому же выход, а именно, провести две церемонии: гражданскую, в ходе которой император принесет клятву и примет корону; и религиозную, во время которой эту корону благословит понтифик. Наконец, он объявил определенно, что присутствия папы в Париже просят именно в интересах религии и связанных с нею дел. Скрытых в этих словах надежд было довольно, чтобы святейший отец был лично ими покорен и мог представить христианскому миру предлог, который оправдает его снисходительность к Наполеону.

Перенесшись обратно в Рим, переговоры должны были завершиться успешно. Папа и кардинал Консальви, прочитав письма легата и епископа Орлеанского, поняли невозможность отказа и, под нажимом кардинала Феша, в конце концов сдались. Пий VII повелел объявить, что он согласен ехать в Париж при условии, что клятва будет объяснена как не подразумевающая одобрения еретических догм; что его выслушают, когда он выступит против некоторых основных законов и за интересы Церкви и Святого престола (папские провинции не были упомянуты); что епископов, отказавшихся от подчинения Святому престолу, допустят к нему только после полного подчинения с их стороны; что соблюдаемый церемониал будет римским церемониалом коронации императоров, либо реймским церемониалом коронации французских королей; что будет только одна церемония, проведенная исключительно папой; что депутация из двух французских епископов доставит Пию VII пригласительное письмо, в котором император укажет, что, удерживаемый многочисленными причинами в своей империи и желая обсудить со святейшим отцом интересы религии, он просит его прибыть во Францию, чтобы благословить его корону и побеседовать об интересах Церкви.

В этих условиях не было ничего неприемлемого, ибо, обещая выслушать претензии папы к некоторым основным законам, не нужно было обещать их исправить, в случае, если они будут противоречить принципам французской церкви. Можно было и без всяких угрызений обещать единственную церемонию, соблюдение римского или французского церемониала; надежду на улучшение территориального положения Святого престола, ибо Наполеон часто и сам об этом подумывал; отправку депутации для торжественного приглашения папы в Париж; репрессии против четырех епископов, которые передумали примиряться и досадным образом возмущали мнения. Можно было, наконец, обязаться не просить у Пия VII ничего неуместного и сохранить его свободу, ибо противоположная мысль никогда и не приходила в голову Наполеону и его правительству.

Как только согласие было получено, кардинал Феш объявил, что император возьмет на себя все расходы на путешествие: для разоренного римского правительства это снимало еще одну трудность.

Наполеон полагал великой победой то, чего уже удалось добиться, победой, которая последней печатью скрепляла его права и не оставляла ему желать большего в плане легитимности. Однако он не хотел потерять собственный характер среди этой внешней пышности; не хотел обещать ничего, что было бы противно его достоинству и принципам его правления. Поскольку кардинал Феш сказал, что к папе будет довольно отправить генерала, обладающего высоким авторитетом, он отправил к нему генерала Каффарелли, чтобы тот вручил приглашение, составленное в уважительном, даже ласковом тоне, но дающее понять, что папу зовут только ради коронации.