Чтение онлайн

По идее мы должны быть усталые вусмерть: мы гуляли весь день, мы почти ничего не ели, кроме утреннего круассана и небольшого омлета (вынужденная посадка в уличном кафе под навес с обязательным ланчем или проливной дождь – выбор очевиден). Но я знала, что как только мы войдем в нашу каморку, скинем обувь и куртки, ничто не остановит нас от поцелуев: сладких, дурацких, по-детски нетерпеливых, чтобы потом очнуться обнажёнными, такими красивыми и честными.

В тепле автомобиля, на твоем плече, со сплетенными пальцами и пульсацией («я здесь очень отзывчивая», «ах, да, одеяло» – диалог двух дебилов, третьим не понять) я уже с трудом сдерживала дыхание, чтобы не выдать себя стоном. Я уже и забыла, что можно кого-то так хотеть.

Да кому я вру, кого-то… Только тебя и можно.

… я стояла на коленях, и меня накрывала паника. Жуткий, ни с чем не сравнимый ужас. Где, где эта чёртова дверь?! Хотелось выть от отчаяния.

Я прошлась пальцами, до сантиметра изучив стену, но ни намёка на дверь, пока не опустилась на пол, в полубессознательном состоянии ища щель между полом и стеной: абсолютное непонимание, что происходит, навалилось на меня тошнотворной истерикой.

У панической атаки есть свойство: ты не понимаешь, что это именно она. Страх смерти, зашкаливающий пульс, попытки куда-то бежать, кричать: помогите, мне плохо, я сейчас умру, – все это было, но понимание приходит потом. А тогда я боялась лишь одного, что где-то здесь, в темноте, есть открытое окно, а я не понимаю, не помню, где оно!!! И ещё, откуда-то издалека, фоном, доносилось: это стыдно, стыдно, некрасиво. Не дай увидеть себя такой.

Меня трясло. Голова раскалывалась. Хотелось сдохнуть.

Но вот я сижу на полу в крошечной душевой, в той самой, дверь в которую я только что отчаянно искала, и рыдаю в голос: Гриша, Гриша, мне плохо. Ты проснулся, ты помог мне стряхнуть морок, не вникая в тонкости моего состояния. А кто бы вникал? Похмелье, отравление, никотиновая интоксикация – все это вписывалось в клиническую картину. Но главное, ты меня отвлёк, разговаривал тихо, но твёрдо, и моя истерика вместе с тщетными попытками проблеваться почти сошла на нет.

Уже не колотило, дыхание приходило в норму и, о чудо, захотелось спать. Просто спать, забыв, как я выла от иррационального ужаса несколько минут назад.

Ты лежал рядом, мягко уговаривал: тебе надо поспать; ни приобнимая, ни даже касаясь. И я благодарна за это, иначе я бы задохнулась от стыда.

… в душевой жужжала бритвенная машинка, я раскладывала вещи в шкафу, попутно создавая месс на крошечном столе; задавала вопросы вслух: где эта зарядка, а носки, а куда я заныкала зажигалку? Нервничала, суетилась, не понимала, что я чувствую: страх, облегчение, желание бежать?

– Так лучше? – ты стоял в дверях с полотенцем в руках.

Всё в мелких красных точках. На подбородке и над верхней губой проступали крошечные кровавые капельки.

– Порезался?

– Говорю ж, с утра восемнадцать, бриться не умею.

Подошёл, провёл подбородком по моей щеке.

– Намного лучше, спасибо.

Поцеловала в мягкие губы, все ещё не понимая, торкает – не торкает. Подумала, какое удачное слово – пригубить: попробовать губы, как вино, на вкус, крепость, букет, пробудить воспоминания, после первого же глотка – выдохнуть, расслабиться, захотеть ещё. Или не захотеть. “С утра восемнадцать». А мне, стало быть, шестнадцать. Торкает. Хочу ещё.

… зачем мы начали этот разговор? Мы были так близко, чтобы все пошло наперекосяк. Прошли в миллиметре от катастрофы. Но вопрос был задан, хоть ответ я знала. Точнее, мне его уже давали, все в том же 2009.

Ты его повторил, почти дословно, и от этого он приобрёл все черты окаменелости, без живых эмоций и искреннего участия. Хорошо изученная, удобная формулировка, видимо, использованная до меня и не для меня многократно. И вроде обращался ты ко мне, но отчуждение, которое я в этот момент испытала, отбросило меня на почти невозвратное расстояние. «Аня, Аня, полегче, slow down».

Еда стала пресной, невкусной, и даже повторный разогрев не улучшил ситуацию. Я хотела знать, не почему женился, а почему именно на ней, вместо этого зачем-то начала рассказывать историю своего первого замужества. В том же стиле, с заученными подробностями, будучи уверенной, что я тоже повторяюсь. Зная, что половина неправда, половина скучно и в общем-то никому не интересно.

– Я ошибался, – подвёл итог, – испортил жизнь еще одному хорошему человеку.

Эта констатация отменила вопрос, который уже срывался с языка. Человек хороший, выбор, хоть и ошибочный, по твоему признанию, ты сделал, какая разница, не одна, так другая.

Словно услышав мои мысли или просто прочитав их на моем лице (это не сложно, с тобой я не умею притворяться):

– Важно не то, что было, какие обстоятельства привели в эту, финальную точку. Главное жить и действовать из них, как стартовых. Что есть, то есть, прошлое не отменить, не изменить. Я бы, например, хотел, чтобы сын, старший, был от тебя, но мы тогда вряд ли сидели бы здесь.

Но мы сидели здесь, в центре Монпарнаса, в рандомном ресторанчике и насиловали свои уши. Я молчала, смотрела на безнадёжно испорченные свиные ребра в тарелке; хотелось встать и уйти куда глаза глядят.

– Пойду свитер надену, ты никуда не уходи. Или, если надоест ждать, встречаемся в холле.

Отель в пятидесяти метрах, свитер – только предлог, чтобы скинуть морок и, вернувшись, забыть эти тягостные 15 минут.

Поднималась по крутой винтовой лестнице, пролетела до четвёртого этажа, остановилась: Аня, ты чего творишь? У тебя что, времени до хрена? Ты сюда ехала, чтобы болячки ковырять или радостно, со вкусом и удовольствием, закрывать гребаные гештальты?

Выдохнула, открыла дверь, увидела скомканную постель, твой комп, недопитое вино в граненых стаканах, улыбнулась, вспомнив: да я и эту роскошь еле выпросил на ресепшн. Я здесь, с тобой, в Париже, а за окном суббота, и где-то в ресторане, с родным и страшно далёким названием «Одесса», томится в ожидании быть съеденной пресловутая фуа-гра.

Вышла на улицу. Всё-таки пошёл мне навстречу.

– А ты был без сумки?

Не помню дословно, что ты ответил, но, похоже, был мне благодарен: сумка действительно до этого была. И после тоже, успели сиротку забрать в семью.

– Вот и свидетельство, что меня изрядно кроет. В самые свои худшие времена, имею в виду будучи в дупель, никогда ничего не забывал. Анька, вот что ты со мной делаешь?

Сгреб в охапку, немного грубо, «с разбегу» поцеловал, потом просто обнял и мы постояли так немного, давая человеческим теням просачиваться сквозь нас.