Чтение онлайн

Тема была закрыта. Нафига я ее открывала? Дурында.

… пересматриваю «Амели». В начале двухтысячных я фильм не поняла или не захотела понимать. Сейчас все смотрится совсем по-другому. А финальная сцена на мопеде если и не вызывает умиления, то уж точно не раздражает.

Узнаю стену кладбища, руины старого акведука, где мы бродили, карусель и лестницу Сакре-Кер и улыбаюсь. Там было хорошо.

…Мы ехали на Монмартр. Вещи собраны, брошены в отеле. В сумке красная беретка и очки. На всякий случай. Ядовито-зелёный шарф на шее. Ей-Богу, случайное сочетание, но маленькая глазастая брюнетка, спящая в моей душе, подсказала именно его.

На станции не было билетной кассы, перешли по улице через площадь, купили билеты. Все время держась за руки. Ладони, как и много лет назад, влажные, но, похоже, ты не замечаешь. «Меня в тебе ничто не раздражает», сказанное в другое время и по другому поводу, справедливо и сейчас.

В вагоне почти никого нет, сидения расположены непривычно: как в обычной электричке. Очевидно, когда-то были синими и яркими, сейчас затёрты до невнятного серо-бурого. Пофиг, садимся, ехать неблизко. Стучат колёса, не успев набрать разбег, поезд тормозит у каждого столба, объявляются станции, по-французски, по-испански, что звучит более чем странно. Та станция, которая «Зашибись», теперь вполне себе «Saint-Sulpice», даже жаль: нет новизны восприятия, есть узнавание.

Мы уже не голодные до касаний, ты не сжимаешь до боли мои плечи, я не боюсь отпустить твой взгляд – не растаешь, не испаришься. Но есть спокойная нежность в том, как ты гладишь мою ладонь, как касаешься щекой моего лба, иногда, словно случайно, целуешь поверх губ, и мне даже не надо поднимать на тебя глаза, я знаю, ты улыбаешься.

… Вечером в пятницу, после душа и поцелуев (я не умею ходить на трех ногах) вышли на первую прогулку. Взялись за руки, шли по навигатору в твоём телефоне, я курила на ходу. «Ты выглядишь, как француженка, которая вышла на променад. Эта небрежная прическа, шарфик, плащ. И тут я такой, калифорнийский оборвыш». Да ладно, иди рядом, я не стесняюсь. Ощущения и правда интересные, никакой неловкости, словно и не было этих лет.

Вышли на широкую улицу, наверно какой-то проспект; сетевые отели (типа Novotel или Ibis) с подземными стоянками и высоченными стеклянными фасадами после узких, шумных, как муравейник, улочек Монпарнаса – все казалось бы скучным, обычным, если бы не башня в перспективе, между домами и деревьями. Не думала, что она произведет на меня впечатление, но у меня перехватило дыхание.

Чёрт, я и правда в Париже!

Небольшая площадь с круговым движением, справа начинается ряд кафешек. В первой же плюхнулись за столик, буквально на входе, просто кофе и покурить. Даже название не прочитали, но оказалось – какой-то китайский ширпотреб, да ещё и без ужина не обслуживают. Окей, пусть будут спринг роллы.

Ты завёл часы на телефоне на 20.55 – чтобы не пропустить иллюминацию на башне. Началась некая суета: мы уйдём, но вернёмся, возьмите сумку или телефон в залог, еду не уносите, мы за угол, на башню зырить и назад.

Мне не очень хотелось вставать, я устала и все ещё мандражировала, но мне передался твой энтузиазм, и я ничуть не пожалела: башня сияла как рождественская ёлка, в 9 вечера, в городе моей мечты, где я целуюсь с тобой на перекрёстке.

И вот кофе выпит, твоё пиво тоже, от роллов остались листья салата на тарелке, которые я норовила подъесть с кисло-сладким соусом (мне только казалось, на адреналине, что я не голодная, а ручонки сами так и тянулись).

…Берем за ориентир башню Монпарнас, медленно бредем в сторону отеля. Не сговариваясь, скрещиваем руки за спиной: твоя ладонь лежит на моём бедре, моя цепляется за край твоей джинсовки, и впервые мы оказываемся в такой близости, сливаясь движением в единое целое, не сбиваясь с общего ритма.

Синхронисты, блин. Как всю жизнь тренировались.

Пятничный вечер, столики, подростки на самокатах, разновозрастные парочки («Смотри, этим уже за шестьдесят, а он ей руки целует». «Они тут в Париже что-то такое распыляют наверно?»). Я вдыхаю это что-то, меня потихоньку накрывает, кажется, я сплю наяву.

Усталость, нервный отходняк, голод, мне восемнадцать, максимум двадцать. К чёрту подробности, город какой? Москва, девяносто второй-девяносто третий, ночная Лубянка, палатки с шаурмой, бомжи и общага. Держи меня крепко, не отпускай, а то меня совсем туда затянет.

… Успела проклясть и восхититься: премия самый чистый город Европы уходит Парижу 1 , ура! И наконец-то: после бесконечных минут работы мусорных машин, визга, скрежета и грохота, наступила волшебная тишина, но сон, зараза, ушёл.

На часах 6 утра, получается, я спала не больше четырёх часов. Всю ночь держала тебя за руку или ты держал мою, но никакого неудобства или онемения, все очень естественно, словно так было всегда. Кажется, мы даже заснули в тех же позах, хотя последнее, что ты произнёс: «Оседлала, как пальму» о переплетённых ногах. Ага, значит все-таки во сне я развернулась к тебе спиной. Но руку не отпустила. Или ты не отпустил.

Тихо, хорошо, шуршит дождик, переговариваются первые прохожие. Окно открыто, но не холодно, смотрю, как ты спишь. Минуту-две, но понимаю, что я в этом ничего не нахожу. Никаких – ах, как это мило, смотрела бы вечно, проснуться в одной постели, шарман, шарман! Удивительно, ничего такого, простое недоумение – мусорки тебя не разбудили, мне бы такую нервную систему…

Хочу надеть наушники, но одергиваю себя – стоп, никаких музыкальных маячков. А то еду такая по трассе, бум – и рыдая, влетаю в отбойник. Да ну нах!

… Ты ещё спишь. После душа и утренних ритуалов выхожу в одних чёрных трусиках: никаких кружев, резинок, острых и режущих деталей – мягкий эластик приятно прилипает к влажной попе. Ещё вчера я выудила из твоей огромной сумки серо-полосатое поло, с твоего, естественно, разрешения.

Стою в нём у окна, слегка отодвинув шторы, впускаю утренний свет погулять по твоим волосам. Тебе не нравится, натягиваешь одеяло на голову, но сна не прерываешь.

Как же хорошо! Суббота, семь утра, впереди еще три дня. Облокачиваюсь на решётку окна, смотрю вниз: на краю контейнера с цветами у входа в отель сидит наш ночной портье и читает газету. Газету, Карл! Обычную, бумажную, многостраничную субботнюю газету. Мне с моего третьего этажа хорошо слышен шелест страниц.

Он сидит в пижаме, расслабленный, как сам утренний Париж. Дождик прошел, отель спит, до завтрака ещё час: некуда спешить, не о чем заботиться.

Аня, будь как он, этот прекрасный француз в пижаме, прекрати жевать мысли, выплюнь каку.

Обычный жилой дом напротив. Половина в лесах, строители вернутся в понедельник, и я еще успею насладиться их беззлобным переругиванием и лязгом металлических стропил. Но пока все та же тишина, пустота улиц, сонное качание занавесок в спальнях парижан, кашпо с геранью на балкончиках и одиноким самоубийцей кипарис на крыше, на самом углу, готовый к прыжку.

Интересно, как это жить в центре Парижа? Замечают ли они в суете дней калейдоскоп праздных любовников, обращают ли внимание на недвусмысленные телодвижения за небрежно задёрнутыми шторами? Или им плевать, как с Эйфелевой башни?