Чтение онлайн

Трактат «О земледелии» рисует образ сельского хозяина, бережливого до скупости. Принцип его: все, что дороже одного асса, — излишество. С идеей максимальной экономии денег и припасов связана и идея максимальной эксплуатации рабского труда. К рабам Катон беспощаден: пусть они едят меньше, а работают как можно больше. Беспорядок, изнеженность нравов, падение дисциплины он видел повсюду, в том числе и в современной ему римской армии. Об этом он прямо пишет в трактате «О военном деле», который читал еще император Адриан в начале II в, до н. э., но который до наших дней не дошел.

Ирония судьбы была в том, что, усердный гонитель всего греческого, Катон Старший сам не избежал влияния греческой культуры. В конце жизни он даже выучил греческий язык. Предлагая в «Наставлениях сыну» собственную программу воспитания, он выходит за пределы традиционной римской системы обучения, сводившейся к умению читать, писать и считать. Не желая привлекать греков-учителей, он решил сам дать сыну представление (разумеется, критическое) о медицине, риторике, ведении хозяйства. Назвав свой исторический труд «Начала», Катон тем самым продолжил традицию греческой историографии, в которой немало ученых сочинений, исследовавших «начала», происхождение того или иного племени, города или обычая. Вслед за греческими авторами он связывает историю Италии с историей греков: так, он уверен, что латынь — диалект греческого, а сабиняне ведут свое происхождение от спартанцев и этим, мол, объясняется суровость их обычаев. В труде «О земледелии» он часто и много использует греческие источники, рекомендуя изложенные в них некоторые практические приемы ведения хозяйства. Влияние греческой культуры сказалось, очевидно, и в том, что Катон Старший собрал и издал свои политические и судебные речи (до него это в Риме сделал лишь Аппий Клавдий). Сто лет спустя Цицерон отыскал 150 таких речей и восхищался ими. Они более совершенны стилистически, чем единственный сохранившийся до нашего времени трактат Катона «О земледелии», и отличаются многими смелыми языковыми новациями, изобилуют неологизмами.

Именно Катон, находясь в 294 г. до н. э. в качестве квестора в Сардинии, привез оттуда в Рим Квинта Энния, возможно, проходившего в Сардинии воинскую службу. «Анналы» Энния, как и «Пуническая война» Невия, положили начало римскому историческому эпосу. Историк и поэт Энний дает целостную картину возникновения и развития Римского государства «аб урбе кондита» («от основания города»), т. е. с древнейших времен, доводя рассказ до событий последних текущих лет. Первоначально книг было 12 или 15, позднее Энний, подобно летописцу, добавлял к ним все новые книги — всего их оказалось 18. Книги разделены на триады, соответствующие этапам роста державы, понимаемого как торжество римской «доблести»: первые три книги повествуют об эпохе царей, вторые три — о завоевании римлянами Италии, еще три — о Пунических войнах, и т. д. Описывая современную ему эпоху, он не жалеет красок для изображения ярких исторических личностей: Сципиона, Тита Фламинина, Ганнибала, Филиппа Македонского, царя Антиоха. Выходец из Южной Италии, называвший себя «человеком о трех языках» — латинском, оскском и греческом, Энний смело и последовательно осуществил свой необычный замысел — прославить победоносный Рим высокими и патетическими эпическими стихами, взяв за образец для подражания поэмы Гомера.

Во вступлении к «Анналам» Энний с оправданной гордостью говорит, что в него переселилась душа самого Гомера. В отличие от Невия с его тяжеловесным грубовато-простым «сатурнийским стихом» Энний ввел в эпос гекзаметр, дав тем самым новое направление латинской эпической поэзии. Дух новаторства, жадный интерес к современности, увлечение греческой культурой сближали Энния не с его былым покровителем Катоном Старшим, а со Сципионом и Фульвием Нобилиором, с которыми его связывала горячая дружба и которым он посвятил восторженные панегирики. В своих «Анналах» он — в противоположность Катону в «Началах» — воспевает героические деяния отдельных личностей, прославивших свои имена, а не анонимных консулов и преторов.

Если «Анналы» обращены ко всему римскому народу, то другие произведения Энния написаны, несомненно, только для узкого круга ценителей, друзей, элиты. Здесь источниками вдохновения служат не Гомер и Гесиод, а поэты эллинистической эпохи, особенно Каллимах. Переработкой эллинистической поэзии являются и сборник эротических стихов «Сота» — подражание александрийскому поэту III в. до н. э. Сотаду из Маронеи, и гастрономическая поэма «Гедифагетика» («Лакомства»), составленная на манер Архестрата из Гелы. Для римской просвещенной знати, настроенной скептически в отношении традиционных верований, предназначалась прозаическая переработка Эннием сочинения Эвгемера «Священные рассказы». В своем «Эвгемере» Энний проповедует рационализм, отрицает существование богов: те, кого считают богами, некогда были просто людьми, прославившимися небывалой мудростью и снискавшими себе повсюду почет и уважение. Он также популяризировал среди римского нобилитета пифагорейскую философию и мистику («Эпихарм»). Если добавить к этому, что он оставил, кроме того, четыре книги стихов смешанного размера, названные им «Сатуры» («сатура» — смесь) и носившие нравоучительно-назидательный характер, и был также автором многочисленных трагедий (главным образом, переложений трагедий Еврипида), станет ясным значение творчества Энния в история римской литературы, которую он заметно обогатил и продвинул своим разносторонним и новаторским талантом.

Энний дружил с бывшим рабом, галлом из Медиолана, получившим при освобождении имя Цецилий Стаций. Около 190 г. до н. э., когда на римской сцене безраздельно господствовал Плавт, Цецилий Стаций впервые представил римской публике свои комедии. От пьес Плавта они отличались превосходной, сложной, утонченной композицией. Подход Плавта к греческим образцам, первую очередь к комедиям Менандра, казался Стацию слишком вольным. Сам он отверг метод контаминации греческого и римского в сюжетах и старательно воспроизводил сложные сюжетные перипетии греческих образцов. Но комедии Цецилия Стация становились скорее сентиментальными, чем веселыми, их было труднее смотреть, и они так и не смогли затмить по популярности сочинения Плавта ни при жизни обоих комедиографов, ни в позднейшие столетия. Стаций был знаменит в Риме, но дошли до нас комедии не его, а Плавта и Теренция.

Публий Теренций Афр, родом из Ливии, также долго не мог добиться успеха. Его комедия «Свекровь» была поставлена трижды, но с первого представления в 166 г. до н. э. публика ушла, спеша на проходившие одновременно выступления канатных плясунов и кулачных бойцов. Во второй раз пьеса вновь провалилась, так как играли ее на похоронах Луция Эмилия Павла, где внимание зрителей в большей степени привлекли гладиаторские бои. Лишь на третий раз комедию удалось спокойно доиграть до конца. Неудачи Стация и Теренция были вызваны, очевидно, тем, что они не смогли так заинтересовать римскую публику, как это сделал Плавт. Теренций еще полнее, чем Цецилий Стаций, воспроизводил греческие образцы, заботясь не столько о точном воспроизведении сюжета, сколько о воссоздании языка, стиля» характеров, самого духа греческой комедии. Язык комедий Теренция чист и изящен, что вызывало похвалы у античных филологов, но не имеет того богатства и сочности выражения, которыми славились пьесы Плавта. Сценические характеры у Теренция глубоки, психологические ситуации тонки и изысканны, композиция поистине мастерская, но все это не могло заменить природной «вис комика» («силы смеха»), брызжущей в плавтовских «Купце» или «Хвастливом воине». Плавт хотел понравиться народу, широким слоям римского общества, Теренций — своим друзьям и покровителям-филэллинам, ценителям всего греческого. Только они способны были восторгаться создаваемым комедиографом изящным и гладким литературным языком, аттическим совершенством построения пьесы. Произведения Теренция не столько играли на сцене, сколько читали. Массовый успех выпал на долю лишь одной его комедии — «Евнуху», и этим успехом Теренций был обязан тому, что, уступая вкусам зрителей, оживил текст Менандра, введя в него двух излюбленных комических персонажей: хвастливого воина и парасита.

Теренций был последним крупным римским комедиографом, писавшим «паллиаты», т. е. пьесы из греческой жизни, так нравившиеся знатокам эллинской культуры, но не всегда популярные у широких масс зрителей. С середины II в. до н. э. римляне окончательно потеряли интерес к переработкам новоаттической комедии. Место «паллиаты» заняла «тогата», представлявшая на сцене жизнь римских ремесленников и купцов, в столице и в провинциальных городках. Первый из авторов «тогат», Титиний, славился таким же свежим н ярким народным языком, что и великий Плавт, и также не избегал грубого просторечия в своих комедиях. На смену весьма однообразным и бедным стихотворными размерами сочинениям Теренция пришли пьесы, где вновь вступила в свои права метрически разнообразная песенка. Но менялись не только стихотворные размеры, стиль, выбор героев. Вместо хитроумных плавтовских Псевдола и Стиха, героев одноименных комедий, рабов, искусно направляющих интригу в пьесе и заметно превосходящих умом и ловкостью своих господ, в комедиях из римской жизни, у Титиния и Луция Афрания, появляются послушные рабы Марципор и Олипор, такие, какими их хотели бы видеть римские рабовладельцы. Много-много лет спустя, в IV в. н. э., римский грамматик Донат даст этому простое объяснение: авторам «паллиат» не возбранялось представлять рабов более мудрыми, чем их хозяева, так как речь шла о Греции, «в тогате же это недопустимо», ибо там непосредственно показывали жизнь римского общества.

Если в комедии римляне наконец увидели самих себя на сцене только около середины II в. до н. э., то в трагедии это произошло гораздо раньше. Здесь местная тематика заявила о себе еще у Невия, затем у Энния, его племянника-трагедиографа Марка Пакувия из Брундизия, и, несколькими десятилетиями позднее, у последнего великого римского трагического поэта Луция Акция, безраздельно царившего в римском театре начиная с 140 г. до н. э. Все они обращались в поисках сюжетов к истории Рима. Энний в несохранившейся трагедии «Амбракия» воспевал захват города Амбракия Марком Фульвием Нобилиором. Пакувий по случаю триумфа Луция Эмилия Павла после победы при Пидне в 168 г. до н. э. предложил вниманию зрителей трагедию «Павел», прославлявшую триумфатора. Акций посвятил одну из своих многочисленных пьес (от которых до нас дошли лишь заглавия и фрагменты) Луцию Юнию Бруту, освободившему некогда Рим от тирании Тарквиниев и установившему республику, — так Акций постарался сделать приятное своему покровителю, консулу Дециму Юнию Бруту. Из римской истории взяты и темы других трагедий.

Несмотря на это, самая драматургическая техника всех трех поэтов сближает их с греческой традицией. В «Бруте» Акция, подобно греческим трагедиям, говорится о предвещающем беду сне царя Тарквиния. В «Энеадах» того же автора смерть героя становится известна благодаря гонцу, прибывшему с поля битвы. Кроме того, наряду с оригинальными трагедиями на римские темы все еще немало было переработок греческих трагедий, причем некоторые сцены сокращались, другие дописывались, вместо диалогов иногда вставляли песенные партии, что хорошо заметно, скажем, при сравнении «Гекубы» Еврипида с «Гекубой» Энния. Не обходилось и без контаминации: так, Пакувий дополнял переводные трагедии собственными философскими сентенциями, а в свою переработку «Хриса» Софокла включил вступление к «Хрисиппу» Еврипида. Вообще Еврипид, был наиболее популярным автором, его произведения римские трагедиографы чаще всего выбирали для перевода и переработки. Тот факт, что из пьес Энния, Пакувия и Акция ни одна не дошла до нашего времени целиком, обычно же сохранялись и известны только заглавия, является нередко причиной недооценки роли трагедии в истории римской культуры II в. до н. э. Вспомним, однако, свидетельство Цицерона, согласно которому постановки трагедий пользовались тогда огромной популярностью в самых широких слоях римского народа. О том же говорит и необыкновенная плодовитость римских трагедиографов: из творчества Энния известны 22 заглавия трагедий, у Марка Пакувия — 13, у Луция Акция — свыше 40. Подобное усердие едва ли было бы возможно, если бы писание трагедий было делом неблагородным, не вызывающим отклика у публики.

Кроме комедий и трагедий а римском театре того времени ставили также народные фарсы, ателланы, где, в частности, пародировались древние мифы. Зрители охотно смотрели и мимы, заимствованные римлянами у южноиталийских греков. Мим включал в себя легкие песенки, бытовые сценки, юмористические монологи, танцы под аккомпанемент флейты. О таких мимических танцах в Риме мы слышим впервые в связи с играми в честь Аполлона 212 г. до н. э. Во II в. до н. э., когда вошли в обычай торжества в честь богини Флоры, Флоралии, они уже постоянно сопровождались выступлениями мимических актрис.