Чтение онлайн

Вскоре появились первые признаки того, что Джерри может с ней быть таким же резким и язвительным, как со многими другими. Он постоянно ей повторял, что ему нравится ход ее мысли, но когда в «Таймс» появились две ее передовицы, Джерри с насмешкой сказал: «Неплохо для девушки, которая выросла не на той стороне дороги в Каламазу. Я даже не мог предположить, что твой родной язык литовский» {372}. Он пренебрежительно отозвался о ее журналистских работах как об «истерично потешном, убийстве пишущей машинкой» и предостерег ее против того, чтобы она стала «кем-то вроде проклятого Трумена Капоте в женском обличье, который мечется от одной пустой сцены к другой» {373}. Он обвинил «Даблдэй», издателя воспоминаний, которые она старалась закончить, в эксплуатации ее юности. Он продолжал поиски симиллимума — гомеопатического средства, которое должно было излечить вагинизм Джойс и которое, как она заключила позже, изменило ее личность.

Джойс, не по годам разумную и честолюбивую девушку, терзало чувство вины из-за собственных недостатков, которые четко перечислил Сэлинджер, и она, по уши влюбленная в Джерри, решила уступить объединенной мощи его гения и его личности. Она вернулась в Нью-Хейвен, чтобы продолжать учебу на втором курсе Йельского университета, но на следующий день после того, как ее необщительный любовник сказал ей, что будет рад, если в своем перегруженном расписании она выберет время, чтобы его навестить, Джойс сдалась. «Приезжай и забери меня», — сказала она ему по телефону. «Ну, наконец-то», — ответил Сэлинджер {374}.

Так она стала бывшей студенткой, отчисленной из университета, и любовницей Сэлинджера, которая жила с ним вместе, хотя никакой симиллимум не мог помочь ей расслабить мышцы влагалища. Но чудо, на которое она надеялась, принося в жертву образование в Йельском университете, включая льготы по оплате образования и стипендию, становилось все менее реальным. В отличие от Фиби Колфилд, Джойс Мэйнард была материалисткой, она не могла подавить стремление к участию в блистательной нью-йоркской литературной жизни, хоть больше увлекалась журналистикой, чем литературной деятельностью, пекла банановый хлеб, несмотря на то что у Джерри он вызывал отвращение, и своей неопрятностью сводила на нет его упорядоченную аккуратность. Одним словом, Джерри всегда находил повод, чтобы к чему-нибудь придраться.

Несмотря на ухудшение их отношений, Джойс и Джерри каждый день проводили вместе. Они читали: она — «Женский день» и «Семейный круг», он — труды Лао-Цзы, Вивекананды, Идриса Шаха. Они писали, причем он работал в кабинете один и никогда ей не читал то, что сочинил, сразу же запирая в сейф исписанные страницы. Они занимались йогой и медитировали. Они выращивали на огороде овощи, которые вместе с замороженным горошком фирмы «Бердз ай» составляли их основную пищу. И каждый день смотрели телевизионные шоу, а нередко и художественные фильмы. По субботам они танцевали под вальяжные ритмы «Шоу Лоренса Уэлка». Что касается сексуального расстройства Джойс, препятствовавшего полноценному половому акту, Джерри решил для себя эту проблему: он научил ее доводить его до оргазма с помощью оральных ласк. «По щекам у меня катились слезы, — вспоминала Джойс, — но я не останавливалась. Я знаю, что пока продолжаю ему это делать, он будет меня любить»{375}.

У Джойс были проблемы и с любовью к самой себе. Она выполнила договорные обязательства перед издательством «Даблдэй», написав небольшую книгу (или большой очерк) «Глядя в прошлое». В ней она хотела рассказать историю своей жизни, но опустила некоторые существенные детали: пьянство отца, отвращение к еде и то поразительное обстоятельство, что писала она это повествование, будучи отчисленной из университета бывшей студенткой. Мало того, в то время она всячески старалась ублажить человека, у которого жила и который был старше ее на тридцать пять лет, известного писателя, называвшего ее «суетной, жадной, голодной личностью» {376}.

Публикация книги «Глядя в прошлое» еще сильнее настроила Джерри против Джойс. Он резко осуждал ее за любую, даже самую незначительную рекламу книги с целью ее продажи. Боясь вызвать его неудовольствие и от ужаса при мысли о том, что может его потерять, она стала есть больше обычного, причем ела все подряд, а потом боролась с перееданием, вызывая у себя рвоту. Джойс полнела и ненавидела себя за это.

Тем, кто читал «В мире — как дома», сразу становились очевидны ранние симптомы разлада в отношениях между Джойс и Джерри. Но Джойс, а может быть, и Джерри, по большому счету, не обращали на них внимания. Их сексуальная проблема оставалась неразрешенной. На Рождество им были просто противны подарки друг друга. Джерри ни с того ни с сего раскритиковал «Изюм и миндаль», назвав книгу Фредель «поверхностной и неоригинальной» {377}. Когда репортер журнала «Тайм» нашел номер его телефона у подруги Джойс, Джерри пришел в ярость. «Ты глупая, глупая девчонка. Ты хоть отдаешь себе отчет в том, как ты меня достала?» — спросил он{378}. Джойс теперь часто плакала, понимая, что может настать день, когда Джерри ее возненавидит.

Их отношения завершились в городе Дейтона-Бич, куда они поехали с двумя детьми Джерри. Это путешествие они предприняли не только ради удовольствия. Джерри хотел там встретиться с одним известным и уважаемым гомеопатом, чтобы попросить у него средство для лечения «сексуальной проблемы» Джойс. Вместо этого Джойс испытала унижение, впервые в своей жизни подвергнувшись гинекологическому обследованию, которое не выявило у нее никаких физиологических отклонений. Сеанс иглотерапии, проведенный после обследования, ей ничем не помог.

На пляже Джерри произнес заупокойную речь по их роману. Он выглядел старше своих лет. Сухо и устало Джерри сказал Джойс, что не собирается больше иметь детей. «Теперь тебе лучше уехать к себе, — продолжал он. — Только перед этим забери свои вещи из моего дома»{379}. Когда Джойс, как в бреду, села в такси, которое должно было отвезти ее в аэропорт, Джерри напомнил ей, чтобы перед тем, как покинуть его дом, она выключила отопление и не забыла запереть за собой дверь. Пегги, с которой Джойс жила в гостинице в одной комнате, ничего не знала о драме, разыгравшейся между ее отцом и его молодой любовницей. По ее словам, после отъезда Джойс «все шло так, как будто ее там вообще никогда не было»{380}.

Даже несколько десятилетий спустя Джойс продолжала ощущать боль разлуки. «Мне нужно было, чтоб он говорил мне, что писать, что думать, что носить, читать, есть, — вспоминала она. — Он говорил мне, кто я такая и кем мне надо стать. И уже на другой день он ушел»{381}. Она не могла смириться с его решением — таким внезапным и таким неумолимым. Она звонила ему и просила его передумать. Каждый день она писала ему отчаянные письма. Ее усилия ни к чему не приводили: их разрыв оказался окончательным и бесповоротным.

Джойс купила небольшой домик в лесах Нью-Гэмпшира, переехала туда и жила там в одиночестве. Потребности ее росли, но ей хватало заказов, чтобы себя обеспечивать. Однажды ей удалось убедить Джерри заглянуть к ней, но он приехал с Мэтью [57] и пробыл у нее всего несколько минут. Когда назойливые журналисты спрашивали Джойс о ее жизни с Сэлинджером, она отказывалась что бы то ни было говорить, ссылаясь на «священное право неприкосновенности личной жизни, которое заслуживает гений» {382} . Утешением для нее служила мысль о том, что Сэлинджер никогда не полюбит или не сможет полюбить ни одну другую девушку так же сильно, как любил ее.

Прошли годы. Нежный и ласковый возлюбленный почти без боли лишил ее девственности. Оказалось, что в сексуальном отношении Джойс Мэйнард была совершенно нормальна. Дела у нее шли вполне успешно. Она вышла замуж и родила троих детей. Она написала роман «Детская любовь» о молодой женщине и ее любовнике, который был гораздо старше нее. Джозеф Хеллер и Раймонд Карвер хвалили ее книгу. Необычайно гордая своей работой, Джойс послала роман Сэлинджеру. Тот незамедлительно ответил ей по телефону, раскритиковав «Детскую любовь» как «безвкусную дешевку и извращение», «барахло», от которого его «тошнит, которое вызывает отвращение» {383}. Совершенно подавленная Джойс поняла, что ее заветная мечта о том, чтобы провести с Джерри день у него дома в Корнише, не сбудется никогда.