Чтение онлайн

Даже если воспоминания безумны.

– Я не должна это вспоминать. – Она сворачивала и разворачивала меню. – Я не должна это вспоминать, не должна, не должна, не должна вытаскивать мертвецов из могил, должна обойтись без этого безумного берьма, должна…

– Это не то, что ты думаешь.

Она и дальше будет думать как думала. Она может любить Скотта Лэндона, но не привязана к колесу его ужасного прошлого и будет думать как думала. Будет знать что знает.

– И тебе было десять лет, когда это произошло? Когда твой отец?..

– Да.

Всего десять лет, когда его отец убил его любимого старшего брата. Когда его отец убил его любимого старшего брата. И четвертая часть его истории имеет собственную темную неизбежность, не так ли? Для нее сомнений в этом нет. Она знает то, что знает. И тот факт, что ему было только десять лет, ничего не меняет. В другом, в конце концов, он тоже был вундеркиндом.

– И ты его убил, Скотт? Ты убил своего отца? Убил, не так ли?

Он опускает голову. Волосы висят патлами, закрывая лицо. Потом из-за темного полога волос доносится единственное сухое рыдание. За ним следует молчание, но она видит, как тяжело вздымается его грудь, понимает, что горло перехватило. Потом:

– Я ударил его киркой по голове, когда он спал, а потом сбросил в старый сухой колодец. Это было в марте, шел сильный дождь вперемешку со снегом. Я вытащил его наружу за ноги. Попытался взять его туда, где похоронил Пола, но не смог. Пыталься, пыталься и пыталься, но, Лизи, он не желал отправляться туда. Ничего у меня с ним не выходило. Поэтому я сбросил его в колодец. Насколько мне известно, он и сейчас там, поэтому, когда они продавали дом, я… я… Лизи… я… я… я боялся…

Он слепо тянется к ней, и не будь ее там, он бы ткнулся лицом в траву, но она есть, и затем они…

Они…

Каким-то образом они…

– Нет! – рявкнула Лизи. Бросила меню, которое свернула чуть ли не в трубочку, в кедровую шкатулку и захлопнула крышку. Но уже поздно. Она зашла слишком далеко. Уже поздно, потому что…

Каким-то образом они уже снаружи, под валящим снегом.

Она обняла его под конфетным деревом, а потом

(бум! бул!)

они снаружи, в снегу.

Лизи сидела на кухне с закрытыми глазами. Кедровая шкатулка стояла перед ней на столе. Солнечный свет, вливавшийся в восточное окно, пробивал веки, превращаясь в темно-красный свекольник, который двигался в ритме ее сердца – очень уж быстром ритме.

Она подумала: «Ладно, это воспоминание прорвалось. Но, полагаю, только с ним одним я смогу жить. Только оно одно меня не убьет».

Я пыталься и пыталься.

Она открыла глаза и посмотрела на кедровую шкатулку, которая стояла перед ней на столе. Шкатулку, которую она так усердно искала. И подумала о словах, сказанных Скотту его отцом: «Лэндоны (а до них Ландро) делятся на два типа: тупаки и пускающие дурную кровь».

Пускающих дурную кровь среди прочего отличало желание убивать.

А тупаки? Тем вечером Скотт рассказал ей и о них. Тупаками он называл растениеподобных кататоников вроде ее сестры, которая лежала сейчас в «Гринлауне».

– Если все это для того, чтобы спасти Аманду, Скотт, – прошептала Лизи, – забудь об этом. Она – моя сестра, и я ее люблю, но не настолько. Я бы вернулась туда… в этот ад… для тебя, Скотт, но не для нее или кого-то еще.

В гостиной зазвонил телефон. Лизи подпрыгнула, словно ей ткнули в одно место шилом, и закричала.

Если Лизи и заговорила не своим голосом, Дарла этого не заметила. Она испытывала слишком уж сильное чувство вины. Но при этом радость и облегчение. Канти возвращалась из Бостона, чтобы «помочь с Анди». Как будто она могла. Как будто кто-нибудь мог, включая доктора Хью Олбернесса и весь персонал «Гринлауна», думала Лизи, слушая, как тараторит Дарла.

Ты можешь помочь, – прошептал Скотт, который всегда находил, что сказать. Даже смерть, похоже, не могла его остановить. – Ты можешь, любимая.

– …на все сто процентов ее собственная идея, – уверяла Дарла.

– Да, да, – прокомментировала Лизи. Она могла бы указать, что Канти и сейчас наслаждалась бы пребыванием в Бостоне в компании мужа, понятия не имея о проблемах, возникших с Амандой, если бы у Дарлы не возникло насущной потребности позвонить сестре (как говорится, «чтоб жизнь медом не казалась»), но меньше всего ей хотелось затевать ссору с Дарлой. А чего ей хотелось, так это поставить эту чертову кедровую шкатулку под meingottскую кровать и посмотреть, сможет ли она забыть, где нашла это «сокровище». Пока она говорила с Дарлой, в голову пришла еще одна из старых аксиом Скотта: чем больше тебе приходится возиться, открывая посылку, тем меньше тебя волнует, что в ней. Лизи полагала, что аксиома эта применима ко всем пропавшим вещам, в частности, к кедровым шкатулкам.

– Ее самолет приземлится в аэропорту Портленда вскоре после полудня, – продолжала тараторить Дарла. – Она собиралась взять напрокат автомобиль, но я сказала, нет, это глупо, я смогу заехать в аэропорт и забрать тебя. – Пауза, предшествующая последней очереди. – Ты могла бы встретиться там с нами, Лизи, если хочешь. Мы бы завернули на ленч в «Снежный шквал»… только мы, девочки, как в добрые прежние времена. А потом поехали бы к Аманде.

«И о каких добрых прежних временах идет речь? Тех, когда ты дергала меня за волосы, или о других, когда Канти гонялась за мной и дразнила «Губки-сиськи у маленькой Лизьки»?» Но сказала другое:

– Вы поезжайте, а я присоединюсь к вам, если смогу, Дарл. Мне тут нужно кое-что сделать…

– Опять что-то готовишь? – Теперь, признав свою вину в том, что заставила Кантату вернуться в родные края, Дарла считала себя вправе и грубить.

– Нет, занимаюсь старыми бумагами Скотта. – И где-то она не грешила против истины. Потому что, как бы ни закончилась эта история с Дули/Маккулом, она хотела освободить рабочие апартаменты Скотта. Пусть все бумаги отправляются в Питтсбург, где им, безусловно, самое место, но с условием, что ее приятель-профессор к ним не прикоснется. Вуддолби мог хоть повеситься, Лизи это не волновало.