Чтение онлайн

И тем не менее Лизи думает, что может помочь. Лизи думает, что есть способ.

Беда в том, что такая помощь, возможно, опасна, и не факт, что принесет желаемый результат. Она достаточно честна перед собой, чтобы признать, что сама создала некоторые проблемы. Отгораживалась от определенных воспоминаний, в частности, от их удивительного выхода из-под конфетного дерева, прятала те факты, с которыми не могла сжиться (например, правду о Поле, святом брате), за занавесом в своем сознании. Туда же попал некий звук

(пыхтение, святой Боже, это низкое, мерзкое хрюканье)

и кое-что из увиденного ею

(кресты на кладбище кресты в кровавом свете)

Она иногда задается вопросом, а может, у каждого в голове есть такой же занавес, за которым находится «не думать об этом» зона. Должно быть, есть. Удобная штука. Определенно спасает от бессонных ночей. Таких воспоминаний хватает: то, другое, третье. Так или иначе, они образуют целый лабиринт. «О маинькая Ли-изи, как ты меня сабавляешь, mein gott»… и что скажут дети?

– Не ходи туда, – бормочет Лизи, но думает, что пойдет. Думает, если у нее и есть шанс спасти Скотта, привести его назад, она должна туда пойти… где бы это ни было.

Ох, но это же совсем близко.

В том-то и весь ужас.

– Ты знаешь, не так ли? – говорит она, начиная плакать, но спрашивает она не Скотта, Скотт ушел туда, куда уходят тупаки. Однажды, под конфетным деревом, где они сидели, защищенные от окружающего мира этим необычным октябрьским снегопадом, он охарактеризовал свое писательство видом безумия. Она запротестовала (она, практичная Лизи, для которой все было по-прежнему), и тогда он сказал: «Ты не понимаешь той части, что связана с уходом. Для тебя это счастье, маленькая Лизи, и я надеюсь, что все так и останется».

Но сегодня, когда ревет ветер, прилетевший от Йеллоунайфа, и небо расцвечено безумными цветами, ее везение обрывается.

Лежа на спине в кабинете умершего мужа, прижимая окровавленную «усладу» к груди, Лизи изрекла: «Я села рядом с ним и вытащила его руку из-под афгана, чтобы держать ее. – Шумно сглотнула. В горле что-то щелкнуло. Она хотела выпить воды, но еще не знала, сможет ли устоять на ногах, пока не знала. – Его рука была теплой, а вот пол…»

Пол холодный, и это чувствуется сквозь фланелевую ночную рубашку, фланелевые пижамные штаны и шелковые трусики под ними. Эта комната, как и все остальные наверху, обогревается воздуховодами, выпускные отверстия которых расположены на уровне плинтусов, она может ощутить тепло свободной рукой, той, что не держит руку Скотта, но радости в этом мало. Котел-обогреватель работает без устали, горячий воздух идет наверх, через выпускные отверстия поступает в комнаты, в каких-то шести дюймах от них тепло еще есть, потом… пуф! Ушло. Как полоски на столбе у парикмахерской. Как поднимающийся сигаретный дым. Как мужья, иногда.

Не обращай внимания на холодный пол. Не обращай внимания на зад, даже если он посинеет. Если ты можешь что-то для него сделать, делай.

Но что это что-то? С чего ей нужно начать?

Ответ приходит со следующим порывом ветра.

Начни с лечения чаем.

– Он-никогда-не-говорил-об-этом-потому-что-я-никогда-не-спрашивала. – Фраза вылетает из нее так быстро, что сливается в одно длинное экзотическое слово.

Если так, это экзотическое одно слово – ложь. Он ответил на ее вопрос о лечении чаем в ту ночь в отеле «Оленьи рога». В постели, после любви. Она задала ему два или три вопроса, но один, который имел значение, ключевой вопрос, был первым. И вроде бы простым. Он мог ответить односложно, «да» или «нет», но когда Скотт Лэндон отвечал на заданный вопрос «да» или «нет»? И, как выяснилось, вопрос этот оказался пробкой, выбитой из бутылки. Почему? Потому что он вернул их к Полу. И история Пола главным образом была историей его смерти. А смерть Пола привела к…

– Нет, пожалуйста, – шепчет она и понимает, что слишком уж сильно сжимает его руку. Скотт, само собой, не протестует. Как и принято в роду Лэндонов, он ушел, стал тупаком. Звучит забавно, почти как шутка из юмористической передачи «Хи-хи, ха-ха».

«Эй, Бак, а где Рой?»

«Ну, я тебе скажу, Минни, Рой ушел в тупаки!»

(Зрители покатываются со смеху.)

Но Лизи не смеется, и ей не нужны внутренние голоса, чтобы объяснить, что Скотт ушел в страну тупаков. И если она хочет вернуть его, сначала ей самой нужно последовать за ним туда.

– Господи, нет, – стонет она, потому что в глубине сознания уже понимает, что означает принятие такого решения. – Господи, Господи, неужели я должна?

Бог не отвечает. Да и не нуждается она в Его ответе. Она знает, что должна сделать. По крайней мере с чего ей нужно начать: она должна вспомнить их вторую ночь в отеле «Оленьи рога», после любви. Они уже дремали, готовясь погрузиться в сон, и она подумала: «Хуже от этого не будет, ты хочешь спросить его о святом старшем брате, не о старом дьяволе-отце. Не теряй времени и спрашивай». Вот она и спросила. Сидя на полу, держа его руку (начинающую холодеть) в своей, под завывание ветра и под раскрашенным в безумные цвета небом, Лизи заглядывает за занавес, который повесила, чтобы скрыть за ним самые худшие, самые необъяснимые воспоминания, и видит себя, спрашивающую его насчет лечения чаем.

Спрашивающую его…

– После этой историей со скамьей Пол вымочил свои порезы в чае, как ты вымачивал руку в ту ночь в моей квартире?

Он лежит в кровати рядом с ней, простыня укрывает бедра, так что она видит верхнюю часть лобковых волос. Он курит, как он выражается, «неизменно восхитительную посткоитусную сигарету», и единственное световое пятно в комнате – лампа на прикроватном столике с его стороны. В пыльно-розовом свете лампы табачный дым поднимается и исчезает в темноте, заставляя ее задаться вопросом

(а был ли звук, воздушный хлопок, под конфетным деревом, когда мы вышли, когда мы покинули)

о чем-то таком, что она уже пытается вытеснить из собственного сознания.

Тем временем молчание затягивается. Она уже смиряется с тем, что ответа не будет, когда он отвечает. И по его тону она понимает: причина возникновения паузы не в том, что ему не хотелось отвечать. Просто он тщательно обдумывал ответ.

– Я практически уверен, Лизи, что лечение чаем появилось позже. – Он вновь задумывается, потом кивает. – Да, я это знаю, потому что к тому времени я уже решал дроби. Одна треть плюс одна четверть равняются семи двенадцатым и так далее. – Он улыбается… но Лизи, которая уже разбирается в выражениях его лица, думает, что улыбка эта нервная.

– В школе? – спрашивает она.

– Нет, Лизи. – По тону чувствуется, ей следовало бы знать, что речь шла не о школе, а когда он продолжает, Лизи слышит леденящее кровь детское произношение,

(я пыталься и пыталься)

вкрадывающееся в голос.

– Я и Пол – мы учились дома. Отец называл школу «загоном для ослов». – На столике рядом с лампой – пепельница, а под ней «Бойня номер пять» (Скотт всегда берет эту книгу с собой, куда бы ни поехал, без единого исключения), и он стряхивает пепел в пепельницу. Снаружи завывает ветер, и старый отель поскрипывает.