История Лизи
Шрифт:
– Скотт, это чушь собачья, – отвечает она, да только такие фразы совсем не чушь собачья, если произносятся глубокой ночью, не так ли? Особенно когда ветер кричит, а небо, окрашенное в переменчивые цвета, кажется, отвечает тем же.
Когда она просыпается на следующую ночь, ветер воет по-прежнему, но в спальне для гостей телевизор не включен, хотя Скотт все равно смотрит на экран. Сидит в кресле-качалке, завернутый в желтый афган доброго мамика, но не отвечает ей, даже не реагирует на нее. Скотт здесь, и Скотта здесь нет.
Он превратился в тупака.
Лизи перекатилась на спину в кабинете Скотта и посмотрела на стеклянную панель крыши, оказавшуюся прямо над ее головой. Грудь пульсировала болью. Даже не подумав об этом, она прижала к ней желтый вязаный квадрат. Поначалу боль усилилась… но Лизи чуть-чуть успокоилась. Вглядывалась в прозрачный кусок крыши, тяжело дыша. До ее ноздрей долетал кислый запах пота, слез и крови, смесь которых мариновала кожу. Лизи застонала.
Все Лэндоны поправляются очень быстро, по-другому нам нельзя. Если это правда, а у нее есть основания верить, что правда, тогда сейчас она как никогда раньше хотела быть среди Лэндонов. Не хотела оставаться Лизой Дебушер из Лисбон-Фоллс, последним ребенком мамы и папы, всегда самой маленькой.
Ты – та, кто ты есть, терпеливо напомнил ей голос Скотта. Ты – Лизи Лэндон. Моя маленькая Лизи. Но ей было так жарко и боль была такой сильной, что теперь ей требовался лед, а голос… слышала она его или нет, долбаный Скотт Лэндон никогда не казался ей более мертвым.
СОВИСА, любимая, настаивал Скотт, но голос доносился издалека.
Издалека.
Даже телефон на Большом Джумбо Думбо, по которому теоретически она могла вызвать помощь, находился далеко. А что находилось ближе? Вопрос. Простой, однако. Как она могла найти собственную сестру в таком состоянии и не вспомнить, каким нашла мужа в те жутко холодные дни января 1996 года?
Я помнила, прошептал внутренний голос ее разуму, когда она лежала на спине, глядя на стеклянную панель в крыше дома, с желтым вязаным квадратом, который все больше краснел, прижатый к ее левой груди. Я помнила. Но вспомнить Скотта, сидящего в кресле-качалке, означало вспомнить отель «Оленьи рога»; а вспомнить отель «Оленьи рога» – вспомнить то, что произошло, когда мы выходили из-под конфетного дерева в снегопад; вспомнить это означало вспомнить правду о его брате Поле; а уже правда о брате Поле вела к воспоминанию о холодной спальне для гостей, с северным сиянием за окнами и ревом ветра, который принесся из Канады, из Манитобы, от самого Йеллоунайфа. Разве ты не видишь, Лизи? Все взаимосвязано, всегда было, и как только ты позволяешь себе признать первую связь, толкнуть первую костяшку домино…
– Я бы сошла с ума, – прошептала Лизи. – Как они. Как Лэндоны, и Ландро, и кто еще знает об этом. Неудивительно, что они сходили с ума, понимая, что есть мир буквально рядом с этим… а стенка такая тонкая…
Но не это было самым худшим. Самым худшим была тварь, которая не давала ему покоя, крапчатая тварь с бесконечным пегим боком…
– Нет! – пронзительно закричала она в пустом кабинете. Закричала, пусть даже крик болью отозвался в теле. – Ох, нет! Хватит! Заставь ее остановиться! Заставь этих тварей ОСТАНОВИТЬСЯ!
Но поздно. Слишком поздно отрицать то, что было, каким бы большим ни был риск безумия. Существовало место, где еда с наступлением темноты превращалась во что-то несъедобное, что-то ядовитое, и где эта пегая тварь, длинный мальчик Скотта
(Я покажу тебе, какие он издает звуки, когда оглядывается)
мог быть реальным.
– Ох, он реальный, все так, – прошептала Лизи. – Я его видела.
В пустом, населенном разве что призраками кабинете умершего человека Лизи начинает плакать. Даже теперь она не знает, действительно ли так было, существовал ли он в тот момент, когда она его видела… но она чувствовала… что он реальный. Речь шла о той лишающей надежды твари, которую раковые больные видят на дне стаканов для воды, что стоят на прикроватных столиках, когда все лекарства приняты, на дисплее насоса морфия ноль, час поздний, а боль еще здесь и забирается все глубже в не знающие сна кости. И живой. Живой, злобной и голодной. Именно от этой твари, Лизи не сомневалась, ее муж безуспешно пытался отгородиться спиртным. И смехом. И писательством. Эту тварь она практически увидела в его пустых глазах, когда он сидел в холодной спальне для гостей перед выключенным и молчащим телевизором. Он сидел…
Он сидит в кресле-качалке, закутанный до уставившихся в никуда глаз в чертовски веселенький желтый афган доброго мамика. Смотрит на нее и сквозь нее.
«Позвонить кому-нибудь, – думает она, – вот что нужно сделать», – и спешит по коридору к их спальне. Канти и Рич во Флориде и пробудут там до середины февраля, Дарла и Мэтт живут рядом, и именно номер Дарлы Лизи собирается набрать, ее уже не тревожит, что она разбудит их глубокой ночью, ей нужно с кем-то поговорить, ей нужна помощь.
Позвонить не удается. Жуткий ветер, от которого ей холодно даже во фланелевой ночной рубашке и надетом поверх нее свитере, тот самый, что заставляет котел в подвале работать на пределе возможностей, под напором которого трещит, стонет и сотрясается дом, оборвал где-то провод, и, сняв трубку, она слышит только идиотское «м-м-м-м». Несколько раз она все равно нажимает пальцем на рычаг, потому что в такой ситуации это естественная реакция, но знает, толку не будет, и толку таки нет. Она одна в этом большом, старом, реконструированном викторианском доме на Шугар-Топ-Хилл, под небом, расцвеченным безумными полотнищами света, а температура воздуха опустилась до значений, которые немыслимо и представить себе. Лизи знает, попытайся она пойти к живущим по соседству Галлоуэям, велики шансы, что она отморозит мочку уха или палец, может, и два. Может вообще замерзнуть у них на крыльце, прежде чем сумеет их разбудить. С таким морозом шутки плохи.
Она возвращает на место бесполезную телефонную трубку и торопится обратно в коридор, ее шлепанцы перешептываются с ковром. Скотт такой же, каким она его и оставила. В кантри-саундтреке фильма «Последнего киносеанса» глубокой ночью хорошего мало, но тишина хуже, хуже, хуже этого просто ничего нет. И за мгновение до того, как мощнейший порыв ветра ухватывается за дом и грозит стащить его с фундамента (она едва может поверить, что они не остались без электричества, уверена, что скоро наверняка останутся), она понимает, почему даже сильный ветер – плюс: она не может слышать его дыхания. Он не выглядит мертвым, на щеках даже теплится румянец, но как ей знать, что он не дышит?
– Милый? – шепчет она, направляясь к нему. – Милый, ты можешь поговорить со мной? Можешь посмотреть на меня?
Он ничего не говорит, не смотрит на нее, но, когда она прикасается ледяными пальцами к его шее, кожа теплая, и она чувствует биение сердца в большой вене или артерии, которая проходит под самой кожей. И кое-что еще. Она чувствует, как он тянется к ней. При дневном свете, даже при свете холодного дня, при свете ветреного дня (при таком свете, похоже, сняты все сцены под открытым небом в фильме «Последний киносеанс», вдруг осеняет ее) она, несомненно, это бы упустила, но не теперь. Теперь она знает то, что знает. Ему нужна помощь, точно так же, как он нуждался в помощи в тот день в Нашвилле, сначала – когда безумец стрелял в него. Потом – когда он, дрожа всем телом, лежал на горячем асфальте и молил о льде.
– Как я могу тебе помочь? – шепчет она. – Как я могу помочь тебе теперь?
Отвечает ей Дарла, Дарла, какой была в девичестве. «Одни груди да злость», – как-то сказала добрый мамик, хотя вульгарность была для нее нехарактерна. Видать, Дарла достала ее вне всякой меры.
«Ты не собираешься помогать ему, так почему говоришь о помощи? – спрашивает юная Дарла, и голос этот такой реальный, что Лизи буквально ощущает запах пудры «Коти», которой Дарле разрешали пользоваться (из-за ее прыщей), и слышит, как лопается пузырь ее жевательной резинки. И это еще не все. Она спускалась к пруду и забросила сеть, которая вернулась с приличной добычей. – У него съехала крыша, Лизи, он чокнулся, шарики зашли за ролики, он катит на резиновом велосипеде, и единственное, чем ты можешь ему помочь, – вызвать людей в белых халатах, как только телефон заработает вновь». Лизи слышит наполненный абсолютным подростковым презрением смех Дарлы в глубине своей головы, когда смотрит на своего мужа, сидящего в кресле-качалке с широко раскрытыми глазами. «Помочь ему! – фыркает Дарла. – ПОМОЧЬ ему? Размечталась».