Чтение онлайн

Видя сделки с Ордою и Портою, и пугаясь соединения Малороссиян с царством Московским, Поляки вздумали прибегнуть к хитростям. Они знали наклонность Хмельницкого к Царю Алексею Михайловичу, прослышали, о чем толковал он с Нурадином; случай представился поссорить Царя с Гетманом: Алберт Пражмовский поспешил в Москву; таи объявил он Боярам, что Король по дружбе и любви к Государю предостерегает его «в умысле Хмельницкого, готовящегося, по наущению Турецкого двора, не только соединить свои войска с Татарами, но и напасть на пределы Российские, что козацкие послы тщетно уверяли Короля в Варшаве, в прошлом месяце, о вспомогательном войске, и что, в случае неприязненных действий самовольных. козаков на Россию, Король предвидит невозможность удержать их стремление, а потому опасается, чтоб Государь не возимел на него неудовольствия.»

Эта шутка Полякам не удалась: Хмельницкий был дальновиден, и предупредил уже Царя о переговорах с Нурадином. Едва Турецкие посланники выехали, довольные, щедро одаренные, с полною надеждою на Гетмана, как известие о том явилось уже в Москву. Между прочим Царь узнал из письма Гетманова о начале новой войны с Поляками; Хмельницкий просил убедительно о пособии, или, по крайней мере, диверсии на область Смоленкую и на Белоруссию. Это движение должно было отвлечь в другую сторону часть Поляков, а Малороссиянам такой поступок показал бы и приязнь и готовность Царя к защите народа единоплеменного, и к Москве приверженного. Гетман брал на свою совесть, на свой отчет, возможность преклонить наконец всех и каждого к присоединению двух Россий воедино. Царь благодарил Гетмана за извещение и за усердие, обещал прислать помощь, отправить войско под Смоленск и Белоруссию, однакож без объявления Полякам войны. Он не хотел прослыть нарушителем мира, и высылку войск был намерен сделать под видом союзных обстоятельств, если не помешают тому неприятные слухи, приходящие из Астрахани и других мест, в которых с недавних времен «начало шевелиться что-то неладное».

И так Полякам хитрость не удалась. Бояре отвечали Пражмовскому, что «как козаки подданные Поляков, то их нападение на Россию почтется нарушением, со стороны республики, мирного договора, и для того Король, не допуская до такого самовольства должен непременно унимать их; нападение же Крымцев не страшно и рать на них готова.»

Война уже началась, но не была объявлена. Ян Казимир отправил еще письмо к Хмельницкому; его убеждали писать — Вишневецкий, лишенный почти всех своих доходов, и другие Магнаты; в этом отзыве были укоризны Гетману в самовольном его вторжении в Молдавию, и в неповиновении крестьян помещикам, и кроме укоризн, повеление ввести дворян в их владения, а козаков распустить по зимним квартирам. Гетман не заблагоразсудил исполнить повелений. В конце года был созван в Варшаву Государственный Сейм; чинам было представлено презрение Хмельницкого к республике, неуважение к Королевским предписаниям; вычисляли убытки, понесенные панами; толковали об ограничении Малороссийского войска; находили, что Украйна может выставить восемьдесят тысячь козаков, а Хмельницкий увеличивает еще армию свою Турками и Татарами; заботились о том, что Гетман хочет отложиться, хочет составить независимую, отдельную провинцию, под покровительством Султана. Мнения панов разделились: одни, припомнили Бар, Желтые воды, Зборов, Збораж, требовали, чтоб не нарушали Зборовских статей; другие, похрабрее, требовали поголовного истребления Козаков, доказывая, что без того речь посполитая, знаменитая республика, погибнет; что вскоре козаки составят народ независимый и погубят Польшу; что Королевство имеет еще довольно сил для погашения мятежа в его начале, для низложения могущества, еще находящегося во младенчестве. Короче сказать, премудрость Сейма была явственна в этих спорах и толкованиях.

Узнав о съезде чинов в Варшаву, Хмельницкий пригласил Послов с следующими предложениями:

Тщетно доказывали благомыслящие люди своим бурным соотечественникам умеренность требований; статьи были опровергнуты; духовенство не отдавало церквей. Магнаты ругали Гетмана за недоверчивость к республике и к слову Королевскому. Кажется, впрочем, и целые столетия доказывали, что Панам, Посполитству и Королям не следовало ни в чем доверять. Наконец решили, что должно примерным образом «наказать рабов, неповинующихся своим властелинам», и объявлено посполитое рушенье.

Определено было начать военные действия до весны: в зимнюю пору козаки не могут прикрываться реками и болотами; Крымцы не имеют фуража, а Турки, непривыкшие к стуже, откажутся идти на помощь к Хмельницкому. Толковали, горячились, налагали новые подати, назначали новых военачальников, переписывались. Увидим, что сделали.

А Царь в это время созвал собор — и патриарха, и Духовенство, и Бояр, и все чины. 19 Февраля, в столовой Государевой палате, в присутствии самого Царя, было разсуждение. Обиды от Польских порубежных градоначальников, порчи Царского титула, частые сношения Короля с Крымцами- все это гневало Царя; тогда же представлены были собору просьбы Гетмана Хмельницкого о принятии его с народом и Запорожьем в покровительство, и наконец Гетманские угрозы, что если Царь откажет ему, то он присоединится к Порте. Государь требовал от собора мнения и спрашивал, что делать, если Польша не удовлетворит Москве и не накажет виновных.

Иосиф, с Духовенством, отвечал: «буде Король в показанных винах не исправится и виновных по договору не накажет, то Святая Соборная Церковь может подать разрешение ему, Государю, Алексею Михайловичу, на принятие в подданство Запорожского Гетмана; а ежели Король во всем исправится, то в Запорожском Гетмане с Черкесы, отдаются они вволю Государя, как ему Бог о том известит. «Бояре и чины подтвердили мнение Патриарха.

Нарядили в Польшу чиновника с требованиями; хотели уже отправлять его, когда прибыл от Короля Юрий Замойский, с известием об отправлении в Россию полномочных Послов. Кастелян Сендомирский Станислав Витовский, писарь Литовский Филипп Казимир Обуховичь, и Секретарь Королевский Христофор Антоний Обринский явились в Москву и начали нелепою и подлою ложью: они просили от Государя «помощи против Гетмана Хмельницкого и Запорожцев, которые присягнули Хану Крымскому.» Бояре отвечали: «ежели Король постарается прежде посредством Его Величества примириться с Запорожцами, и отлучит их от Крымцев, тогда чрез сношение послов заключен будет договор о наступлении общими силами на Крым.

Между тем Хмельницкий укреплял города, дополнял полки, переписывался с Ханом и с Россиею, с Портою и с Баном Трансильванским, Ракочи; получил соболей в подарок чрез Лопухина и Портомоина, выгнал Молдаванина, который от своего Государя, в виде посла, приехал шпионить; и отвергнул все условия с Поляками, кроме Зборовских.

Ракочи заботился, как бы добыть себе корону Польскую; обещал Гетману привести в Польшу шестьдесят тысячь войска, и открыть военные действия между Краковым и Львовым. Гетман обнадеживал его в том, что доставит Польский престол меньшому брату его, ежели он примет веру Греческую, заменит ею все прочие в своих владениях, и изгонит жидов из Польши и Литвы»

Вдруг получено было от Богуна известие о битвах возле Краснополя и Винницы, и о начале действительной войны. Тогда Гетман откомандировал к Богуну Полковника Глуха в подкрепление, призвал Ногайцев, кочевавших над Орелью и Самарою, присоединил их к полкам Киевскому, Черниговскому и Нежинскому, велел наблюдать за движениями Радзивила, а сам, с стотысячным войском двинулся к Зборажу. Бар, Меджибож, Зиньков, Сокол, Сатунов, оба Константинова, обратил в пепел. Грекокатолики, жители этих городов, отправились за Днепр; Поляки и Жиды были перерезаны.

Богун, подкрепленный Глухом, отправился в погоню за Поляками; лагерь их открылся у Купчанцев, близ Вознесенского монастыря; ими командовал Потоцкий, и молодой Собеский был там волонтером. Летопись говорит, что они по уши окопались; тщетно Богун старался выманить в поле, вызвать врага в открытый бой: никто не являлся из окопов. Богун решился на приступ; наш корпус был разделен на три части; на заре, две из них произвели фальшивую атаку, третья должна была подползти под монастырь и, во что бы ни стало, овладеть им. Во время крику и пальбы двух первых колонн, третья пробилась в монастырь; тогда и те обе к ней приблизились, встянули орудия на монастырские постройки, и начали громить Польский стан убийственною канонадою. Лагерный вал мешал Полякам отстреливаться; с карабинами и саблями, они бросились к монастырю, но встреченные ружьями и копьями были опрокинуты; им оставалось опять прятаться в окопах: отступление было для них истребительным. Козаки начали колоть их в тыл. Видя погибель везде, оставшиеся от избиения кинули все, что было в стане, и через рвы, через вал пустились в бегство. 1715 козаков были погребены в монастыре; 9674 Поляка схоронены в их же окопах.

Донося о битве Купчанской, Богув извещал Гетмана, что Польские войска идут из внутренности Польши к Слуцку, под командою Князя Четвертинского, и объявил, что у него в козацком корпусе, и артиллерии и запасов довольно, но что он нуждается в людях. На донесение получил приказ, не нападать на неприятеля, но ожидать, в выгодном месте присоединения к нему Гетмана. Предостерегая Богуна, что он, иначе, может быть опрокинут, и неприятели тем возгордятся, Хмельницкий заключил повеление следующими словами: «говорят, окураженный Поляк заносчивей всех диких Лошадей Татарских.» Четвертинский между тем впал в границы Малороссии, жег селения, истреблял жителей из одной забавы, и за собой оставлял нагую пустыню. Гетман поспешал с главным войском против Четвертинского; близ Житомира сошелся с Богуном, и приказал ему- проходя перед Польскою армиею, разглашать по селам, что корпус сей идет один, для поисков над неприятелем, и так, распустив эти слухи, удаляться в сторону, как будто бы не был он в силах устоять против Поляков. И действительно, своротя с прямой дороги, Богун избрал близ Житомира выгодное место, расположился станом, укрепил его, и, исполняя Гетманский наказ не открывая битвы, ждал нападения от неприятеля. «Вопль народа, рев скота, бегущего в леса» говорит летопись «и поднявшиеся пожары и дым в селениях, возвестили о приближении армии Четвертинского». Богун немедленно отправил конный отряд к ней навстречу с повелением, не нападать, но заманивать к главному корпусу. Увидя стан Богуна, Четвертинский разсчитал малочисленность козаков, окружил нас и напал без замедления. Гетман подождал, пока дым не затмил поле битвы, и ударил в тыл и в оба фланга. Неожиданность смешала Четвертинского. Заметив начало разстройства в неприятельских рядах, Богун вывел пехоту с копьями и не допустил Поляков вновь построиться. Гетманская пехота начала тоже действие, в свою очередь. Тогда в полном безпорядке, собираясь в густые толпы, Поляки начали отступать задом; не видя возможности защищать пехоту, конница поскакала с поля битвы; за нею в погоню пустилась наша конница; а пехота Польская, оставленная и конницею и начальниками, побросала оружие, кинулась на колени, и молила о пощаде во имя Святой Девы Марии. Убийство прекратилось; Польская пехота объявлена военнопленною; в ней насчитали 7346 человек, в том числе 32 офицера, и один из Магнатов, Корибут. Это была не битва, а бойня; покуда еще Поляки не смешались, они не могли защищаться, и 2113 козаков с Старшинами погибло в сражении; но когда обезоруженные Поляки в безпорядке кидались во все стороны, искали, не защиты, а спасения, тогда козаки вознаградили потерю свою, и месть их за товарищей была ужасная: 17139 Поляков было погребено на поле битвы, 63 пушки досталось победителям. Важнейших пленников Гетман отправил в подарок Хану и в ответ получил известие, что Хан сам придет будущею весною на помощь.